Наверняка они видели приближение этого. Хотя бы некоторые из них, тех, кто из поколения в поколение жил у моря и становился свидетелем того, как воды постепенно исчезают, враждебные камни выступают на поверхность, дно понемногу становится виднее, места, где предки вылавливали лосося, треску и форель, превращаются в грязные лужи, в которых привольно плещется лишь угорь. Наверняка эти перемены пугали многих, и люди проклинали колдовство, ведовство и богов, похитивших у них море.
Кто-то же наверняка видел в происходящем открывшиеся возможности. Люди поумнее старались занять землю вдоль побережья, выкупив ее, отвоевав, заключив выгодный брак. Прибрежные луга расширялись, пастбища прирастали, шхеры и островки вставали из воды, образуя острова, на которых можно было выстроить гавани, потому что, как только оформились большие лагуны и фарватеры, возникли и новые места людских сборищ, новые водные пути, мысы и перешейки, где можно было принудить корабельщиков и купцов платить пошлину по пути в богатые полумифические города по ту сторону моря или на обратном пути из них, а вокруг мест сбора пошлины выстраивались сначала шлюзы, а потом и целые города, паразитировавшие на богатстве чужих земель и желавшие сравняться с ними в их несокрушимом могуществе. Кто-то видел происходившие перемены и брал под контроль природу и других людей, возводя самого себя в ранг господина, а окружающий его мир низводя к рабской юдоли.
Ибо что как не человеческая способность приспосабливаться стоит за величайшими страданиями? Будь мы любым другим видом животного мира, мы бы просто вымерли, и тем бы все закончилось. А сейчас мы испепеляем дождевые леса, чтобы выращивать соевые бобы, отправляем малолетних рабов в кобальтовые шахты ради дешевизны аккумуляторов для наших электрокаров, ютимся на свалках, именуемых городами, в абсурдной погоне за преумножением жизни.
Гениальная мысль, ее стоило бы записать, но слова исчезают, едва успев прийти мне в голову, и вот уже на горизонте пробиваются первые лучи солнца.
Я провел яхту на внешнюю часть архипелага через темные обесточенные шхеры, вооружившись лишь работающим на аккумуляторе навигатором и светом маяков, на мое счастье, их питает энергия солнечных батарей. Четверка активистов – так они сами себя называют – напугана, замерзла и довольно паршиво одета, так что я взял на себя заботу о них, дал им порулить, пока делал для них бутерброды с кофе и разогревал черничный кисель из найденного на борту старого порошка. Теперь они все спят, долговязый с девчонкой в папиной каюте, остальные – у меня на форпике, а я в одиночку пришвартовался к плоскому голому камню в мерцающей предрассветной пустоте, и, по идее, должен бы чувствовать смертельную усталость, но вместо этого ощущаю удивительную бодрость, через мой закаменелый мозг проносится ликование от осознания обретенной свободы, триумфа и приключенческого азарта.
Первым просыпается самый младший из активистов, длинноволосый, которого я поначалу принял за девушку. Он, моргая, вылезает из люка, оглядывается по сторонам и перебирается на сушу, на удивление ловко перескочив с форштевня на камень. Я приготовил термос кофе и захватил с собой упаковку хрустящих хлебцев, и парнишка – вообще-то он, видимо, старше меня, но каким-то образом кажется более младшим из нас двоих – принимается их грызть с большим энтузиазмом.
– И не думал, что здесь может быть вот так, – произносит он. – Настолько красиво.
Море все еще гладкое и сверкающее, вода приобрела теперь стальной оттенок с полосами серебра и синевы, но на горизонте становится желтой с фиолетовым, а слабый прохладный бриз потихоньку начинает морщинить ее поверхность; впервые за долгое время я думаю, что неплохо бы надеть куртку и шапку.
– Никогда раньше так далеко не заходил, – продолжает он. – Думал, тут больше народу, сплошные причалы, скутеры, роскошные круизные лайнеры, а здесь совсем пусто. Ни рожи не видно.
– В каком-то смысле это дикая глушь, – соглашаюсь я. – Ни души. Когда-то здесь лед лежал, представь себе эти места во льду и в снегах, такая вот бескрайняя плоская белая пустыня.
– Лед? – парень вопросительно взглядывает на меня. – Что, прямо на море?
– Я видел на фотографиях. Люди выезжали сюда большими группами, на десятки километров вглубь, через заливы, вокруг островков, некоторые под парусом, они его держали на плече, примерно как виндсерферы, кто-то на ледовых буерах, выглядит совершенно фантастически.
Он нахмуривается:
– Когда это было?
Я пожимаю плечами:
– Не знаю. Сто лет назад. Пятьдесят. Во всяком случае, до нашего рождения.
– Тебя это злит?
– Что?
Порыв ветра раскачивает яхту на волнах. Сегодня поднимется ветер, юго-юго-западный.
Парень смахивает с лица длинную прядь волос.
