– Знаешь, мне пришлось забыть все, все, что было нормальным для моего возраста, я и напился-то в первый раз в восемнадцать, и даже тогда мне пришлось планировать это за несколько месяцев, на две недели освободиться от турниров, иначе я бы сильно навредил себе. Представляешь, каково это – расти вот так? Дурдом, конечно.
К блондинке теперь присоединились еще две девицы, почти точные ее копии, они улыбались и хохотали, сидя в сгущающихся сумерках, папа взглянул в их сторону и криво усмехнулся.
– Станешь старше, я тебе таких красоток подгоню, – сказал он и махнул официанту, старику, на вид старше дедушки, я никогда раньше не видел, чтобы в ресторанах работали такие пожилые люди. – Да, такой радости от тенниса больше не было, – снова заговорил он, пока официант наливал ему в бокал еще пива. – Но я все равно их обыгрывал.
Такие суденышки называют «Петтерссонами». Я их и раньше встречал, папа всегда мне на них показывал, в Карлскруне таких лодок почти нет, но вокруг Стокгольма и на Сандхамне иногда попадаются. Ладная продолговатая и узкая деревянная лодка, изящная и элегантная, созданная словно специально, чтобы скользить по водам Стокгольмского архипелага. Несколько таких катеров выставлено в разных музеях, о них написаны целые книги, папа частенько отыскивает их в интернете, но дальше этого дело никогда не заходит, он когда-то грозился купить себе такую, когда состарится, потом состарился, а планы у него поменялись.
Последние десять метров «Петтерссон» скользит, заглушив мотор. Ухоженная лодка – красное дерево блестит и сверкает как карамелька, а на корме полощется новенький, с иголочки, шведский флаг, темно-синий и желтый цвета почти неестественно выделяются на фоне мерцания глянцевого деревянного корпуса. На палубу бодро выступает водитель судна, крупный господин, с небольшим избытком веса, лет пятидесяти, с редеющими волосами и седеющей двух- или трехнедельной щетиной на щеках; он широко улыбается, на нем простая серая футболка и джинсовые шорты, выдают его только новенькие топсайдеры на ногах и часы «Брайтлинг».
Привычными движениями он швартуется лагом с левого борта, а я вывешиваю за борт несколько кранцев и помогаю ему перелезть на яхту.
– Вот ведь, распогодилось в конце концов, – говорит он, простирая руки в сторону пустующего открытого моря, словно выставляя напоказ что-то грандиозное или божественно прекрасное. – Нельзя не радоваться такому, несмотря на все это дерьмо.
– В море все гораздо проще, – соглашаюсь я с ним. – Все остальное исчезает.
Изящно взмахнув холеной рукой, мужчина представляется Сверкером, он детский врач, его катер стоял в Даларё, но этой ночью какие-то психи устроили там погром, и он решил отойти подальше от населенных мест.
– Она моей бабушке принадлежала, – с гордостью произносит Сверкер, – дедушкин свадебный подарок. Уже тогда была старушка, но дед переименовал ее в честь бабки, смотри.
И он указывает на форштевень, там витиеватым шрифтом – белым по блестящей, цвета темного ореха поверхности – выведено «Текла».
– Больше века педантичной заботы, сам понимаешь, вечная классика, такая, по сути, может бесконечно бороздить моря, если с нее пылинки сдувать. В общем, этой ночью я снялся с места. – Он улыбается: –
Сверкер с любопытством оглядывает яхту, меня, а потом и группку людей на утесе.
– Это папина лодка, – быстро поясняю я. – Точнее, наша с папой, общая. Правда, сейчас я вышел с несколькими приятелями.
Он вежливо улыбается:
– Вот как, а папа твой где?
– Остался. На Сандхамне.
Я вижу, как он по-деловому обводит взглядом лодку, такелаж, швартовы, узлы.
– Да вы, похоже, отлично справляетесь и без него. Не так-то просто найти естественную бухту в этих местах, нужно быть заправским судоводителем.
Я привычно поправляю фуражку на голове, и Сверкер с симпатией смотрит на перекрещенные теннисные ракетки на ней.
– Играешь?
– Не. А вот папа играет. Это его фуражка. Из Монако.
Сверкер немного расслабляется, больше он вопросов задавать не будет, он не из тех, кто много спрашивает, не из тех, кто хочет разыгрывать восхищение. Только улыбка теперь чуть шире.
– Давно в море?
– Всего один день, – отвечаю я. – Редко кто осмеливается доходить до этих мест, но ветер дул в нужную сторону. А вы что?
– Запасся на недельку. Всяко лучше, если там продолжится неразбериха. У меня на лодке все, что может пригодиться. – Он делает неопределенный жест, указывая на правый карман своих шортов, куда втиснул рулон туалетной бумаги: – Кроме уборной, разве что. Я только соскочу на берег ненадолго, а потом оставлю вас с приятелями в покое.
– Мы тут точно еще немного пробудем, – заверяю я его. – Не торопитесь.
Он отечески хлопает меня по плечу. Рука у него тяжелая, чувствуются скрытые в ней силы.
– Спасибо, дружище. Непросто отыскать тут подветренный кусочек; порадовался, когда нашел приятеля, чтобы пришвартоваться.
