Но они ничего не говорили о катастрофе, настоящей катастрофе. Ничего, что подготовило бы небрежно ведущих конспекты учеников к жизни в состоянии непрекращающегося беспорядочного бегства из-под обломков цивилизации. Ни слова о страдании.
Зима выдалась теплая и солнечная, я сидел на террасе и грелся на солнышке, пока Йенни возилась с кустом шиповника, рассказывая о своих африканских крестьянах, о жажде жизни и надежде, которые оставались даже у тех семей, что из поколения в поколение, сколько себя помнили, ютились на свалке в Лагосе и, спроси у них, откуда они, ответили бы
– Важно не поддаваться отчаянию, – сказала она. – Не впадать в бесплодную печаль и не становиться пассивным. Этого-то они и хотят. Чтобы ты сдался или, еще хуже, чтобы ты стал жалеть себя и плакаться. Чтобы стал нытиком. Пообещай мне, Андре, что не признаешь поражения, прикрываясь тем, что спасовал.
Весной она уехала, а я устраивал вечеринки с ребятами из класса, Дугласом, Тофе и остальными, у нас должен был быть выпускной, и, хотя я не считался ни крутым, ни симпатичным, меня взяли в тусовку, и мы начали планировать открытие своего ночного клуба в Бостаде. Благодаря Йенни я стал увереннее в себе, мне стало проще болтать с людьми, особенно с девчонками, иногда во время наших бесед Йенни подсказывала мне, какие комплименты им приятны, и это было совсем не то, чему меня учил папа: разбрасываться едой, запихивать носки в трусы или платить за все на свиданиях.
Как-то вечером в мае в дверь позвонили, на пороге стояла она, худая, изможденная, в поношенной одежде всех вылинявших оттенков темно-зеленого, серого и коричневого. Она только что вернулась из Зимбабве, сказала она мне, путешествовала бесцельно, жила в хостелах, ее старенький потертый рюкзак был весь в пятнах от еды и грязи.
– Можно у тебя рухнуть? – тихо спросила она. – А то все немного через одно место.
Кровать в папиной спальне была подготовлена, так что я разрешил ей отнести туда вещи и принять душ, а потом мы снова сидели вместе на кухне, на тех же стульях, что и всегда, она сама достала из шкафа бутылку вина, откупорила ее и наполнила два больших бокала; на ней был папин объемный белый халат, пропахший его дезодорантом, в тот день я вообще-то должен был праздновать окончание со всем классом где-то за городом, но понял, что гораздо сильнее хочу посидеть тут с ней; нежный вечерний свет почти начавшегося лета поблескивал, отражаясь от нержавеющей стали холодильника, и мы с Йенни снова, как прежде, сидели вдвоем.
– Я взбиралась на Килиманджаро, но там на вершине совсем не осталось снега, – сказала она, подливая вина в бокалы, – все растаяло, в прошлый раз, семь лет назад, на самом верху еще виднелось чуть-чуть белого, но сейчас вообще ничего не осталось. – Она потянулась к моей руке и взяла ее в свою, я вздрогнул – она никогда прежде меня не трогала. – А потом я решила посмотреть на водопад Виктория, но его больше нет[122], ты знал об этом? Засуха длилась так долго, что вода кончилась, это был крупнейший в мире водопад, его рев разносился как гром на несколько десятков километров вокруг, а теперь ничего не осталось, черт возьми, это так горько.
Она достала пачку сигарет и закурила, я ни разу прежде не видел, чтобы она курила; она смолила прямо на кухне, и я сказал, что папа не разрешает курить в доме.
Йенни улыбнулась и подлила еще вина.
– Твой папаша не будет против, если это я.
Минуту стояла тишина. Я ни о чем особо не думал.
– Он платит мне, чтобы я приходила к тебе. Занималась с тобой и все такое. Ты знал про это?
Я кивнул, но все-таки спросил, давно ли.
Она передернула плечами:
– С самого начала. Потому что ты охренеть какой одинокий. И ему тебя жаль.
В слабом отсвете сигаретного огонька я увидел, что в ее глазах блестят слезы.
– А еще он как-то раз спрашивал меня, так, не всерьез, не могу ли я переспать с тобой, Андре, но я не захотела, потому что это неправильно, Андре, блин, это нечестно по отношению к тебе, тебе не нужно, чтобы это случилось вот так. – Она снова передернула плечами: – Но сейчас мне правда некуда податься. Я в жизни не оказывалась настолько на мели.
Есть особый вид стыда, я узнал это еще в детстве, это стыд не за то, что ты
