Даже если всему придет конец полностью

Аппараты вдруг начинают пищать, мигает лампочка; в сериалах по телику в этот момент обычно вбегают люди в белых халатах с тележками и всякими техническими приспособлениями, кто-то кричит «РАЗРЯД», но здесь ничего такого не происходит. Аппаратура пищит, лампочка мигает, и кожа Мартина меняется на глазах – бледнеет, становится похожа на старый смятый лист бумаги. «Мне позвать кого-нибудь? – шепотом спрашивает Пума, но я только мотаю головой в ответ, крепко стискиваю его руку. – Все нормально, я могу сбегать и привести кого-нибудь», но я опираюсь о его тело и бормочу: «Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи». – Цвет губ тоже меняется, из бледно-розовых они становятся сиреневыми. «Мартин!» – зову я, тяну к нему руку и слегка касаюсь лица старика, должен же быть кто-то, кто любил его и хотел бы быть с ним, кто-то кроме чертовой собаки, я отказываюсь верить, что здесь должна стоять сейчас я. Где его дети, внуки и братья, или сестры и друзья, или просто какие-нибудь старики, с которыми он играл в шахматы, или не знаю что делал? Но тут только я, я и Пума, я отвожу ладонь от лба Мартина, Пума берет меня за руку, потом подбирает хоккейный шарф и вкладывает его в прохладную руку Мартина, а наши – теплые – опускает поверх, и старик вдруг делает глубокий хриплый вдох, впалая грудь поднимается и опускается. «Он жив, – со стоном произносит Пума, – смотри, он жив». Старик в кровати чуть шевелится, меняя положение, я чувствую, как рука под застиранной тканью слегка вздрагивает, а потом замирает, и Мартин становится необычайно неподвижным.

– Я приведу кого-нибудь, – повторяет Пума и поворачивается к двери, – это безумие какое-то, он ведь умирает.

Но я удерживаю его руку:

– Никто не придет. – Я чувствую, как по лицу текут слезы, это странно, потому что я не испытываю никакой грусти. – Неужели ты не понял? Никто.

Он обводит взглядом экраны, эта мальчишечья страсть к технике, к тому, чтобы разобраться, как что работает, он хочет разгадать цифры и кривые, хочет, чтобы монитор заговорил на понятном ему языке, я оборачиваюсь к Мартину, вижу, как свет пробивается сквозь грязные стекла и падает на него, губы выглядят теперь совсем зловеще, они уже не лилового, а почти синего цвета, кожа медленно остывает под моими пальцами.

– Ты раньше такое видела? – шепотом спрашивает Пума.

– Что?

– Как кто-то умирает.

Я вспоминаю, как умер дедушка, его тело лежало в такой комнатке при больнице, я была еще совсем маленькая, папа нес Зака на руках, а мама указала пальцем на тихо лежащего дедушку в черном костюме и белой рубашке, горели свечи, дедушкины волосы кто-то аккуратно причесал, стоявший там же священник сказал маме, что я молодец, похоже, очень «уравновешенная девочка», а мама потрогала дедушкин лоб и предложила: «Потрогай тоже, если хочешь; когда мы умираем, то делаемся холодными», но я не хотела, а потом на похоронах включили «Битлз».

Я отрицательно мотаю головой:

– Нет. Нет, ничего такого не видела. А ты?

Он тоже мотает головой и прикусывает нижнюю губу, я понимаю, что он сейчас расплачется, я только совсем маленькой видела, как мальчики моего возраста плачут, я провожу рукой по его волосам и шепчу ему: «Тш-ш-ш, все в порядке, все будет хорошо, ничего страшного».

И мы все стоим, наши руки лежат на руке Мартина, мы смотрим, как жизнь уходит из его лица, мы словно стоим и смотрим в бездну, на неизведанный материк, на природную катастрофу такого масштаба, какой никто не мог себе представить прежде, и я думаю, что такие события сближают людей настолько крепко, что эти связи потом не разорвешь, это общая история, которую никто теперь у нас не отнимет – мы стояли вдвоем, обнявшись, когда впервые увидели, как умирает человек, – и в мире, где полно фальши, не может быть ничего более настоящего.

И тут Пума откашливается и затягивает низким дрожащим голосом:

Л-Х-К, север за тебя стоит,

Л-Х-К, это бело-синий щит.

Слезы катятся по его щекам, рука сжимает шарф.

Л-Х-К всегда вперед идет,

Домой победу принесет,

а Муру пораженье ждет[137].