Даже если всему придет конец полностью

Звонит мама, голос звучит истерически, я объясняю ей, как найти дом, потом прощаюсь и выхожу ждать ее в саду, сижу в тени у стены, а в голове пусто. Проходит немного времени, и я слышу ее крики и вижу, как она шагает по кварталу, одинокая мама, походка какая-то дерганая, как будто ей тяжело передвигаться, и на меня снова наваливаются все вчерашние события: как мама с папой ссорятся, как Зак исчезает в чьей-то машине, а Бекка кричит, и глаза у нее красные; я смотрю в окно и вижу Пуму с Линнеей, они обжимаются на кухне, через его плечо она смотрит прямо на меня и холодно улыбается, лежащая на его спине ладонь сжимается в кулак с выставленным средним пальцем, я отворачиваюсь и бегу через участок, за ограду, скорее к маме, которая кричит, глаза у нее постаревшие и ввалившиеся от горя, я с плачем бросаюсь к ней в объятия, и вот мы стоим среди унылых коттеджей на окраине Реттвика и плачем, как два умирающих лебедя, я рыдаю так, что грудь, кажется, вот-вот разорвется, а сердце скользким горячим сгустком выпадет на раскаленный асфальт, я всхлипываю: «Забери меня отсюда, мамочка, пожалуйста, забери меня отсюда».

По берегу озера бродит огромная псина. Она косматая и издалека кажется совсем черной, только когда подходит поближе, я замечаю большую белую подпалину на пузе и рыже-коричневые «носочки» на лапах. Я о такой собаке все детство мечтала, а мама с папой иногда обсуждали между собой, что, мол, неплохо бы завести пуделя или чихуахуа, но я их перебивала и очень уверенным тоном заявляла, что мне нужна собака-мишка; они посмеивались надо мной и умилялись моей постоянной болтовне про собаку-мишку; на Рождество я получила в подарок мягкую игрушку-сенбернара, но разговоры о собаке так и кончились ничем, ведь у Зака могла выявиться аллергия, да еще папа где-то вычитал, что домашние животные – это «лишенное всякой необходимости воздействие на экологию», так что вместо собаки у нас появилась младшая сестренка.

Мы расположились перед домиком, он еще меньше того, в котором мы провели предыдущую ночь, нам придется делить его с семейством из Му́ры, но маму это, кажется, ничуть не беспокоит, она сидит, уставившись на телефон, как будто с минуты на минуту ждет звонка от Господа Бога. Зак не объявлялся, папа забрал Бекку и сел на поезд до Стокгольма, и Бекке с папой, как с дрожью в голосе объясняет мне мама, «сейчас не очень-то просто приходится». Она ругала меня, поочередно то ругала, то плакала из-за того, что я пропала («так невероятно эгоистично»), из-за того, что не дала о себе знать («так ужасно эгоистично»), из-за того, что вернулась, из-за того, что вокруг полное дерьмо.

Нам выдали лоточки из желтого пластика, в которых лежала крошечная пшеничная булочка от скаутов, одно сваренное вкрутую яйцо от скаутов, один занюханный кусочек ветчины от скаутов, один банан от скаутов и один пакетик тепловатого сока от скаутов; у меня совсем нет аппетита, но мама заставляет меня съесть все до последней крошки, а потом мы сидим с ней у кемпингового столика, всего в нескольких домах от того места, где сидели утром, и смотрим друг на друга. Вечер изнуряюще жаркий, ни ветерка, я бы с удовольствием искупалась в Сильяне, но купальника у меня нет, да я и не знаю, где тут переодеться, а в туалет надо отстоять многочасовую очередь. Папа с нами не связывался, но они с Беккой давно уже должны были добраться до Стокгольма.

– Во всяком случае, здесь красиво, – говорит мама безжизненным голосом и смотрит вдаль за озеро. – Надо признать, место для кемпинга выбрали хорошее.

Лежащий на столе телефон начинает звонить, и деревянный стол дребезжит и вибрирует, мама подскакивает и кидается к нему, как будто в нем известие об обезвреживании ядерной бомбы, но взгляд ее угасает, едва она смотрит на дисплей. «Пернилла», – бормочет мне мама и вся сжимается, подобрав под себя ноги, волосы падают ей на лицо. Разговор длится всего несколько минут, но она успевает снова расплакаться, она все повторяет «нет» и опять «нет, ничего», потом подруга начинает что-то ей рассказывать, и, похоже, новости не из хороших, поскольку мама шепчет: «Вот черт… вот же че-е-ерт. – Дальше следуют обычные фразы, мол, созвонимся, скоро все образуется, боже мой, и угораздило же в такое попасть, а потом у меня внутри что-то екает, когда она добавляет: – Слава богу, хоть Вилья тут со мной, по крайней мере, мы с ней вместе».

Закончив разговор, она продолжает сидеть как под наркозом и глазеть на истертые доски стола.