Даже если всему придет конец полностью

«Поищем-ка, пожалуй, немного, – в конце концов произнес старик, он почти радовался тому, что может включить передачу и выехать на дорогу. – А ты уже доросла?»

Я замерла ненадолго, странный вопрос, доросла… Типа, до чего?

– На права сдавать. Моя малышка как раз здесь и училась водить все лето, году в девяносто первом дело было.

Я объяснила, что мне всего четырнадцать, зато скоро у меня будут права на мопед, и тогда он стал указывать на дорожные знаки и спрашивать, что какой из них означает: главная дорога, уступи дорогу, в какую сторону надо посмотреть сначала, как долго нужно мигать, когда показываешь поворот, о чем важно помнить, когда на дороге скользко, мокро или просто темно. И голос у него не становился сердитым, когда я чего-то не знала, он не задавал слишком сложных вопросов и не сыпал всякими скучными фразами типа нерегулируемый перекресток, приоритетное движение и полоса движения общественного транспорта, а говорил обычным языком, и когда заметил, что я перестала отвечать, перестал и спрашивать, а потом мы просто колесили по округе, Бекка опять принялась кричать, а над лесом, напоминая беззвучную мрачную грозу, клубился дым.

– Он спас нас, – поясняю я Пуме. – Мои родители типа как растерялись, а он приехал на своей машине и позаботился о нас.

Он кивает и, кажется, хочет спросить еще что-то, но тут дверь открывается:

– Это вы – внуки?

На пороге эмигрантская тетенька в уродливых очках и мятом сине-зеленом халате, она смотрит в бумаги, на Мартина, в пустоту, на экран, а потом уже на Пуму, который указывает на меня:

– Только она.

Тетенька вздыхает.

– Твои мама или папа здесь?

Я мотаю головой. Она опять вздыхает и смотрит по сторонам в поисках стула, чтобы присесть, но его нигде нет, так что она опускается на край кровати Мартина, снимает очки и трет пальцами глаз.

– Ну, в общем, Мартин, как ты знаешь, сильно пострадал от воздействия дыма, у него раздражены дыхательные пути, что привело к химическому воспалению легких, – «химическому» она произносит с хрипящим гортанным «х», как говорят обычно арабы. – Этой ночью у него начались проблемы с дыкханием, и он не может в достаточной мере снабжать себя кислородом, так что мы перевели его сюда.

– Он выкарабкается?

Это Пума спросил, он очень напряжен, но голосом этого не показывает, взял меня за руку, боже мой, как же в туалет хочется.

– Очень хороший вопрос, – говорит стоящая в дверях девушка, ей лет двадцать, я ее только сейчас заметила, она одета как медик, я вижу светлые пряди волос, она натянуто улыбается. – Действительно, очень хороший вопрос, – повторяет она. Слышно, как заученно звучат ее слова. – Хотела бы я, чтобы у меня был на него такой же хороший ответ.

– Кхорошо, что вы здесь, – говорит тетенька, и в ее голосе проскальзывает слабый оттенок теплоты. – Кхорошо. В обычной ситуации мы ограничиваем родственникам время посещений в этом отделении, но ситуация вся такая… – полным пальцем она делает круговое движение в воздухе, – необычная.

Она со вздохом поднимается с края кровати и идет к раковине, чтобы вспрыснуть руки антисептиком.

– СЛР не делаем, – вполголоса говорит она своей молодой коллеге, проговаривая фразу нараспев, С-Л-Р-не-де-ла-ем; та едва заметно кивает. – Чуть позже обязательно увидимся, – говорит она нам с Пумой, подавляя зевок, а потом обе выходят.

Я хочу, чтобы он остался, и все же раз пять повторяю, что, мол, конечно, он может уйти, оставаться необязательно, и все-таки он не уходит. Мы оба знаем, что, если он уйдет, мы больше никогда не увидимся; эта душная комната – все, что у нас есть, старики в кроватях, пикающие аппараты, запах смерти.

Двоих стариков вывозят, остаемся только мы и Мартин. Мы обсуждаем любимые группы, и компьютерные игры, и как провели каникулы, он, похоже, из тех, кто все лето напролет играет в футбол и тусуется дома с приятелями, а я рассказываю, что мы типа на месяц едем в Таиланд, а он отвечает, что его родители постоянно говорят о том, что надо бы туда слетать, зато один раз он отдыхал в Греции, когда был маленький, правда, там было так жарко, что они почти не ходили на пляж – солнце сквозь обувь жгло кожу.

На полу под кроватью стоит черный пластиковый мешок, мы заглядываем в него, там ужасного вида одежда, от нее воняет старостью и дымом: серая куртка и шарф, Мартин мне его показывал, это шарф хоккейной команды, за которую он болел с самого детства, Пума берет шарф и шепчет мне: «Зацени, он за «Лександ» болеет, вот крутяк», а потом бережно кладет на кровать рядом с умирающим стариком; не знаю, можно ли вообще так делать, но шарф такой красивый, с большими белыми буквами «ЛЕКСАНД. ХОККЕЙНЫЙ КЛУБ» на синем фоне.