Больница совсем маленькая, гораздо меньше стокгольмских, как мне кажется; я была в больнице всего раз, когда Бекка только родилась, но там было круто, прямо маленький город: многоэтажные здания и по центру площадь с ресторанами и магазинами, подземные переходы, там можно было перекусить, как в крутом кафе, можно было купить цветы и конфеты, и вай-фай там летал. А тут что-то вроде старой школы, вокруг сплошной дурдом – на парковке у «Скорой» с разбитыми стеклами расположились какие-то люди, кто сидит, кто лежит, у некоторых одежда рваная и руки перевязаны бинтами, ребенок надрывается и зовет маму, стоят журналисты с камерами и выкрикивают вопросы, вообще-то внутрь входить нельзя, но мы пробираемся мимо полицейского, который ругается с каким-то дядькой, в больнице народ носится по коридорам, но мама одного из ребят в команде Пумы работает здесь санитаркой, она спускается и помогает нам пройти без очереди в регистратуре – очереди тут везде длиннющие, – я подписываю какие-то бумаги, и мы едем вверх на лифте, потом идем по отделению, гадко пахнет какой-то химией, я, конечно, понимаю, что это какое-то моющее средство или спрей, но для меня это запах тревоги, болезни и смерти; вдоль стен стоят койки с лежащими на них людьми, здесь практически только старики, у одного все лицо в крови, я вскрикиваю, другая тетенька лежит голая по пояс, сиськи похожи на два мятых обвисших пакета, мы сворачиваем направо и заходим в комнату, там он и лежит.
Там он и лежит.
Мартин кажется маленьким и худеньким под переплетением уродливых трубок, закрывающих ему рот и нос, какие-то из них, похоже, прилеплены к его щекам скотчем. Потные волосы сосульками лежат на лысине, на щеках проступила седая щетина. Веки опущены, рот приоткрыт в уродливой гримасе, и я вдруг вспоминаю, как на прошлое Рождество Бьянка устроила вечеринку для девочек и изображала, как выглядят парни, когда кончают (можно подумать, она, типа, в курсе), и мы покатывались со смеху. Эмили так смеялась, что чипсы разлетелись по всему дивану, и я снова усмехаюсь этому воспоминанию, а ведь так он и выглядит: дурной, никакой, в отключке, но потом мне становится стыдно и грустно.
– Здрасьте, Мартин, – говорю я, скрывая слезы в голосе. – Здрасьте. Это я, Вилья.
Он не реагирует, даже морщинистые веки не дрогнули, вообще ничего.
– Я тут. Я рядом.
Ничего.
– А твои мама с папой… тоже приедут? – осторожно интересуется Пума, он стоит у кровати рядом со мной, комната совсем небольшая, при этом в ней лежат еще два старика, оба без сознания, тоже подключены к каким-то аппаратам со шлангами и трубками. На стойках висят пакеты с прозрачной жидкостью, трубки от них идут старикам в руки, на экранах светятся разные цифры.
– Не, – отвечаю я. – Не, вряд ли.
Он кивает.
– Не расскажешь, что случилось?
Я думаю о том, как мы стояли вчера у дороги: я, мама и Бекка, после того как папа убежал куда-то, не объясняя, куда и зачем. Бекка кричала и кашляла, мама стояла, рылась в телефоне и все время всхлипывала под маской. Жара, дым. Бывает, иногда видишь собак, привязанных за поводок рядом с продуктовым магазином, как они лежат с приподнятым задом, упершись мордой в землю, и вполглаза следят за всеми, кто входит и выходит из магазина; есть в этом что-то жутко печальное, не понимаю, как владельцы могут с ними так поступать, и у мамы вид был именно такой: брошенный, одинокий, жалкий. Вспоминаю, как мы услышали первый автомобильный гудок и обернулись, когда он выворачивал из-за поворота на своем угловатом старом автомобиле, как автомобиль блестел и подрагивал в стоявшем над нагретым асфальтом мареве. Как мы выдохнули, когда он остановился, и сквозь заляпанные стекла мы разглядели знакомого, а потом погрузили сумки в багажник, и без того забитый старыми инструментами и пластиковыми пакетами, с запахом бензоколонки и резины. И какое блаженство было усесться в машину. Какой был воздух в салоне, пусть даже никакого кондиционера в машине не было, все равно почти весь дым остался снаружи, мы снова могли глубоко вдохнуть без того, чтобы в горле запершило. И положить Бекку на сиденье, вытереть ей личико салфеткой, поцеловать заплаканные глазки, почувствовать, как страх уходит, как мы уже почти можем смеяться над нашим диким положением после того, как старик проворчал, что у него запрет на пользование автомобилем, поскольку
