Даже если всему придет конец полностью

Я мотаю головой, пытаюсь вспомнить, но у меня ощущение, что я всю жизнь только и делала, что разъезжала на машине, разоряла садики, дышала дымным воздухом и страдала от несчастной любви к Пуме.

– Это было так давно, после того как мы с папой какое-то время сильно ссорились и так далее. А ты заметила, что я грущу иногда по вечерам. И вот как-то вечером, когда я сидела и грустила на диване, ты подошла ко мне.

Мама улыбается воспоминанию и смахивает прядь грязных волос со лба. Она не красила волосы с Мидсоммара, и они опять выглядят седыми и неухоженными.

– И ты сказала, что, может, нам надо уехать куда-нибудь всем вместе. В теплые страны, например. Пожить там в свое удовольствие. И начать все заново.

Со стороны Сильяна по дорожке поднимается голландобельгиец, он радостно машет мне рукой. У мамы на лбу прорисовывается настороженная морщинка, но вслух она ничего не говорит. Она вздыхает, сжимает руки в кулаки, словно собираясь с духом.

– Я не хотела тебе говорить, но папа с Беккой живут дома у той самой… девушки. И позавчера у них была полиция и забрала его. А Бекка, судя по всему, осталась там. Вчера я весь день пыталась… разобраться с этим, но пока нет никаких доказательств того, что с ней там плохо обращаются, социальная служба не располагает ресурсами, – мама зло изображает кавычки левой рукой, – чтобы сделать что-нибудь в сложившихся обстоятельствах.

– Так Бекка…

Мама отвечает решительным кивком:

– С той самой женщиной.

Лагерь вокруг нас начинает просыпаться, мужчина с двумя сыновьями плетутся к месту выдачи сухих пайков, женщина с одиннадцатилетней дочкой идут с пакетами в сторону домика, где уже образовалась очередь к стиральным машинам, усталость и безнадежность – вот что все сейчас переживают, из лагеря вывезли тех, кто был слишком болен, чтобы оставлять их здесь, все, кто ругался, скандалил и требовал, тоже нашли способ убраться отсюда, теперь вокруг нас только те, кому не осталось ничего лучшего, чем сидеть и ждать непонятно чего. Я думаю про Зака, я всю ночь думала, рассказать маме про «Тойоту» или нет, но не сомневаюсь, что она захочет отправиться в леса на его поиски, а ей этого не выдержать, к тому же никому нельзя покидать лагерь, это постановили вчера после докладов об «участившихся случаях подозрительных краж и вандализма, а также об инцидентах с применением насилия или угроз применения насилия».

По кемпингу расхаживает команда репортеров, вчера приезжали две телекомпании. На покрытой гравием площадке сидит и плачет грязный от пыли ребенок, и словно по сигналу репортеры останавливаются и начинают снимать: белокурая детвора, ютящаяся по палаткам в беспросветной обреченности, – вот сюжет для мировых новостей, наши лица станут образом поколения.

«Или же не станут, – говорит во мне папин голос. – Потому что все будет становиться только хуже, хуже и хуже, и когда-нибудь ты с тоской вспомнишь это лето».

Мама отставляет чашку.

– Когда у нас с Дидриком… был какое-то время этот наш небольшой разлад, больше всего боли причиняла мысль о том… – голос ее начинает дрожать, она опускает глаза, – о вас. Что кто-то другой будет о вас заботиться. Без него бы я, наверное, справилась, но чтобы эта чертова девица стала кем-то вроде… блин… вашей второй мамы…

– Мамочка, – только и говорю я, а потом накрываю ее руку своей. – Мамочка, перестань.

– А… когда… когда он вернулся ко мне, я сказала себе: ладно, мы можем попытаться, но больше никаких детей, больше с ним никаких детей у меня не будет… никогда-никогда-никогда, это у нас пройденный этап, а… потом появилась… малютка Бекка… все равно, а теперь… даже не знаю… есть ли у меня…

По ее губам текут слезы и слизь из носа, она порывисто и нервозно вытирает их, но лицо снова мгновенно становится мокрым.

– Нам надо ехать домой, – говорю я.

Она кивает.

– Но мы не можем, потому что Зак где-то там, – продолжаю я.

Она трясет головой.

– Поэтому мы и остаемся здесь.

Мама снова кивает и утирает лицо, пытаясь взять себя в руки:

– Да. Мы останемся здесь. Ты и я. Моя маленькая килька-ванилька.

Она снова берет чашку, пьет, растягивая процесс, – одной порции растворимого кофе хватает на две маленькие чашечки в день, но иногда за кипятком выстраивается слишком длинная очередь.

– А хуже всего то, что я чувствую: я совсем забросила тебя, – осторожно добавляет она. – Что ты у меня сама по себе. Ужасный эгоизм с моей стороны. У тебя ведь тоже свой разлад.

Я сажусь вплотную к ней, и так мы и сидим, смотрим на озеро; никогда не думала, что можно ненавидеть такой красивый вид, но этот Сильян – самое пакостное место, что я знаю.

– Который час?

Я смотрю на телефон:

– Полвосьмого.

Она заливается смехом, он звучит сипло и слезливо.

– Что такое?