Мы стоим на замусоренном, неухоженном участке, я стараюсь сдерживать дыхание, различая лишь темные тени вместо Пумы и Линнеи, и на память мне приходит пасхальная семейная поездка в Сконе, я была тогда маленькой, папа хотел, чтобы мы посмотрели на какие-то камни на горе над морем, древние короли в давние времена повелели затащить их туда и установить на вершине, но мама по пути то и дело застревала в многочисленных художественных галереях, потом мы свернули не туда, родители начали ссориться, а когда наконец припарковались и взошли на гору по узкой тропинке, успело стемнеть, папа вляпался в коровью лепешку, но на вершине в темноте стояли камни, возвышаясь над всем, в двух метрах один от другого, немые, угрюмые, словно стражи, оставшиеся с незапамятных времен; и потом еще несколько недель лежа ночью без сна я думала о камнях, как они стоят там, в темноте, и ждут, так сложно было представить, что они были там всегда, простояли на этом месте несколько тысяч лет, и я вдруг думаю, неужели они до сих пор там? Наверное, как же иначе, но сколько еще они простоят, пока не снесут их потопы, эрозия почвы, пожары или пока Гольфстрим не скопытится и не начнется новый ледниковый период, кажется невозможным представить, что они будут там вечно, ведь ничто не может существовать вечно… или все-таки может?
Шепот ветра, журчание реки. И где-то вдали слышится рычание мотора.
А потом словно бы снизу: глухой шкрябающий звук. Под нами. Под землей.
– Подвал, – говорю я.
Мы оглядываемся вокруг. Остовы автомобилей. Детская коляска. Несколько деревьев. Справа от холодильника насыпан небольшой холмик земли, и, будто подумав об одном и том же, мы с Линнеей обе начинаем пробираться к нему по шуршащей траве. Я взбираюсь на пригорок. Ничего, только сухая земля. И запах какой-то гнили, затхлости, мертвечины.
– Там, – шепчет Линнея, она обходит холмик и указывает на точку прямо подо мной.
Я спускаюсь вниз и встаю рядом с ней. В серой тени, словно пещера, зияет чернота. Вниз уходит каменная лестница, и я, не задумываясь, на ощупь спускаюсь на три-четыре ступеньки вниз, в темноту, выставив вперед руку. Деревянная дверь. Прохладная грубая дверная ручка из железа. Шкрябающий звук усиливается.
Только сейчас меня охватывает страх. Там, внутри, лежит связанный Зак. Расчлененный. Изнасилованный. Замученный. Или просто мертвый Зак в черном пластиковом пакете. Жуткие картины из моих детских книжек с пряничным домиком, клетками из палок и веток, с троллем, который пичкает его супом с длинной узкой деревянной ложки, просовывая ее меж прутьев клетки.
Я делаю несколько глубоких вдохов. Чувствую руку Линнеи на своей, пальцы решительно сжимают ручку двери.
– Сдвинься-ка, – шипит она, толкает дверь и легко и тихо проскальзывает мимо меня в темноту.
Сначала я ощущаю прохладу. После стольких недель липкой душной жары подвальная прохлада кажется почти неприятно резкой. А потом запах земли и глины, старой картошки и чего-то сладкого, вроде яблок, а из-под него проступает запах грязи, ржавчины, старения.
Я иду следом за Линнеей, и первое, что вижу чуть дальше по проходу, где мягкий трепещущий свет пробивает тьму, – тюбики зубной пасты. В небольшом чемоданчике, таком, на колесиках, он лежит раскрытый на засранном полу, а под белыми тюбиками с красными и синими логотипами виднеются упаковки презервативов и бутылки с шампунем и кондиционером, духи, дезодоранты, а в другой половине раскрытого чемодана – маленькие белые упаковки, я понимаю, что это лекарства, рядом с чемоданом целая гора косметичек, несессеров, пластиковых пакетов и одна сумочка «Луи Виттон».
Линнея тянется к свету, и по ее спине видно, как она слегка расслабляется, она машет, подавая мне знак подойти поближе. Я осторожно приближаюсь, и передо мной раскрывается пространство комнаты, здесь несколько чемоданов, в одном свалены мобильники, в другом – ноутбуки и планшеты, третий наполнен коробочками со снюсом и пачками сигарет. Вдоль стены полки консервов и стеклянных банок с вареньем или чем-то вроде того, но несколько полок освободили, и теперь на них рядами выставлены бутылки крепкого алкоголя и вина, рядом стоит несколько канистр бензина, а еще посуда, бокалы, несколько картин, пара дамских сумочек, чуть дальше в углу – две сумки для гольфа с кучей клюшек, а вплотную – огромный сундук с какой-то бесформенной горой пластика, прикрытой дерюгой всех оттенков серого и черного, из-под ткани на свету поблескивает металлом застежка, и у меня внутри все сжимается, когда я понимаю, что это детские автокресла.
