Даже если всему придет конец полностью

От мужчины исходит слабый аромат лосьона после бритья, голос у него мягкий, но чувствуется, что он привык, чтобы ему подчинялись, я хочу выяснить, почему так, но кругом все, кто с грудничками, повставали с мест: высокий парень со спящим в переноске-кенгуру малышом, перепачканная женщина с кричащим младенцем, завернутым в полосатую наволочку, эмигрантка взволнованно смотрит на своего мужа, он взволнованно смотрит на меня, а я пытаюсь улыбнуться в ответ и промычать что-то ободряющее; мы встаем, идем за надушенным лосьоном мужиком, протискиваемся, чтобы выбраться из пропахшего потом суетливого вагона вниз на перрон, здесь воздух другой, больше запаха асфальта, гравия, пыли, больше запахов города, меня чуть пошатывает на выходе из вагона, я пытаюсь плечом нащупать опору, Бекка выгибается у меня на руках, и я едва не теряю равновесие, но высокий парень протягивает руку, и вот я уже снаружи, моргаю на ярком свете.

– Здравствуйте! Можно задать пару вопросов?

Передо мной просто живое воплощение Мидсоммара – красивая молодая женщина со светлыми косами, в легком платье, с обильным макияжем, на высоких каблуках тянет ко мне микрофон с медийным логотипом, за ее спиной стоит оператор.

– Вы приехали прямо из Реттвика, верно? – Теплая, полная эмпатии улыбка. – Как бы вы описали настрой среди тех, кто избежал пожара?

Я таращусь на нее. На перроне давка и хаос, журналисты, камеры, я знаю одного или двух из них, но еще там стоят и обычные люди, которые просто снимают происходящее на мобильники, а также плачущие дети, люди с написанными от руки плакатиками: «ПЕРНИЛЛА СВЕНССОН», «ХУАНИТА КАНДИНСКИ», «ХАМПУС ЮРТ», «Вы видели МАРСТОНА 7 ЛЕТ???», их взгляды буравят мое лицо в поисках хоть чего-нибудь, за что можно ухватиться, какой-то зацепки, – а женщина-Мидсоммар завлекательно улыбается, я ее не знаю, наверняка взяли на летнюю замену.

– Меня интересует, каковы ощущения, как человек себя чувствует после того, как побывал так близко к очагу пожара, который, вообще говоря… – она меняет интонацию, переключаясь с задушевной на торжественную, – …который, вообще говоря, на сегодняшний день описывают как самый страшный пожар, КОГДА-ЛИБО случавшийся в Северной Европе.

– Да… – Я откашливаюсь: – Да, это уж совсем ни к черту.

Бекка смотрит на нее, начинает что-то лепетать, временная сотрудница улыбается ей в ответ, с сияющим взглядом костяшкой пальца она аккуратно гладит Бекку по щечке.

– Как ее зовут?

– Бекка.

– Боже мой, какая лапочка.

– Мы, блин, вообще где? – Мой голос звучит как чужой.

– В Бурленге, – отвечает она. – В Бурленге. Вас разве не проинформировали?

Я мотаю головой:

– Нам просто сказали выходить.

– Правительство вмешалось в ситуацию и заказало вагоны из Германии, чтобы справиться с эвакуацией граждан. Что вы об этом думаете?

– Я просто хочу домой.

– Вообще говоря, это случилось после того, как вчера один из поездов простоял четыре часа в Эстерсунде на жаре и троих детей пришлось госпитализировать, а сейчас поступили сведения о том, что двое скончались. Ваша реакция на это?

Левая рука ноет, я перекладываю Бекку в правую.

– Ну, что тут скажешь. Черт знает что.

Она лихорадочно кивает, но я больше ничего не говорю, и интерес, читавшийся на ее красивом личике, начинает чуть заметно угасать, вокруг накрашенных губок проступает слабая морщинка разочарования.

– Да, а сейчас, вообще говоря, уже более двухсот человек погибло в этой ужасающей катастрофе. Каковы ваши мысли о пострадавших, что должно сделать общество?

– Сделать?

– Да! Как мы можем защитить себя? – Я начинаю ее утомлять, она стоит и разминает ногу, осматривая перрон в поисках другого собеседника. – Я хочу сказать, вы же наверняка должны быть сильно разочарованы?

Меня разбирает смех, я склоняю голову чуть набок, отчего повязка становится заметнее, прижимаю к себе Бекку, хорошая получается картинка.

– Разочарован? С чего бы, потому что у меня машина сгорела и семья пропала, а половина волос и… то есть разочарован? Нет, черт подери, не так, я немного взбешен, если начистоту, немного прискорбно, что половина Швеции превратилась в чертов гигантский костер, вы же это хотите сказать, нет? Это и правда совсем не хорошо, нас много, тех, кто негодует от того, что весь мир превратился в чертов ночной кошмар, вы же это хотите сказать?

Она смотрит на меня, в глазах снова вспыхивает блеск, а я как раз этого и хочу, хочу привлечь ее интерес, не желаю продешевить, хочу выдать контент, пробить потолок, как говаривал мой первый начальник, я не в силах противостоять жажде, шуму, голоду.