– Юссан. Давно не виделись.
– Я теперь в новостях. В климатической редакции[40]. – Она словно не замечает временную сотрудницу и становится прямо перед ней. – Блин, ты вообще в курсе, что везде засветился?
– Извините, – недовольно вклинивается репортерша, – я тут до вас была.
– Мы с Дидриком старые друзья, коллеги по прошлой работе.
– Дидрик? – молодая журналистка нахмуривает лобик.
Я киваю:
– Да.
Юссан сует мне свой мобильный и тараторит, стараясь перекричать всех:
– Дидрик, поговорим о случившемся, думаю, многим интересно знать, каково это, мы же с тобой вместе работали, на такие вопросы смотрим с одной точки зрения, так что если мы…
– Боже мой, Дидрик? – Временная сотрудница вытягивается на своих высоких каблуках и нависает над Юссан, которая ниже ростом и старше.
– Да?
– Это же вы? – Она прижимает ладонь к уху, вскидывает брови, делает глубокий вдох: – Да, да…
По тону я слышу, что она разговаривает с кем-то другим, потом разворачивается и косится на оператора, который показывает выставленный вверх большой палец.
– Да. Вот так. Дидрик. Я стою здесь, вообще говоря, с Дидриком фон дер Эшем, который только что прибыл в Бурленге со своей дочерью Ребеккой. Дидрик, позвольте задать вам вопрос о том, что вы думаете об обвинении вас во взломе и разграблении чужого жилья?
Юссан высвистала себе оператора, тот встает в сантиметре от конкурента, она спрашивает что-то, но я не слышу, обе говорят теперь наперебой, другие репортеры тоже тянут микрофоны, на меня направлены камеры, мобильные телефоны, как закрытые оконца в другой мир, я выставляю перед собой Бекку, испытывая легкий стыд от того, что использую ее, но гораздо сильнее – чувство злости.
– Видите этого ребенка? Она оказалась на дороге, в дыму, кругом все горело, мы шли несколько часов подряд. Я вломился в чужой дом, чтобы спасти ее. Какие, к черту,
В ее глазах вспыхивает резкий, колючий, ядовитый огонек, который, наверное, всегда там был, скрытый под макияжем, летним платьем, жарко, я вижу капельку пота, блестящую на покрытом пушком виске.
– Но, Дидрик… – она слегка повышает голос, остальные все смолкли, она тут главная, несмотря на юность и неопытность, а может, и благодаря им она хозяйка положения, Юссан просительно выставила вперед телефон, теперь и она только следит за происходящим, – как бы то ни было, речь ведь идет о преступном деянии, это же коснулось не только вас, по всему региону сообщают о случаях ограблений, краж и причинения вреда имуществу, что бы вы сказали пострадавшим гражданам?
Я пожимаю плечами:
– Привыкайте, вашу мать.
Реплика на несколько мгновений повисает в воздухе, я готов продолжить, но чувствую, как к горлу подступает кашель, перрон чуть кренится, я рассчитывал, что мои слова прозвучат с иронией, но никто вокруг не смеется, может, я перегнул палку?
– Дидрик, – произносит Юссан с вымученным выражением лица, – не лучше ли нам…
– Я сейчас еду дальше, в Стокгольм, – отвечаю я, – можем там еще поболтать. Чао, – я подмигиваю ей, прижимаю грязные пальцы к губам и машу, мы привыкли делать так во время наших совещаний в Zoom, пока сидели на удаленке по домам во время ковида, а когда вернулись на работу, продолжили делать так по инерции, только теперь слали друг другу воздушные поцелуи, было классно, своего рода ощущение общности; я улыбаюсь и жду, что на ее лице промелькнет узнавание, но ничего такого не происходит, только отчужденная озадаченная пустота, так что я разворачиваюсь и начинаю протискиваться сквозь толпу на перроне.
Рослый мужик в желтой жилетке стоит в отдалении рядом с чем-то, сильно смахивающим на боевой самолет, футуристическая мечта, сияющая белизной, с яркой красной окантовкой, протянувшейся вдоль вагонов и носа поезда; мужик стоит в окружении народа с рюкзаками, чемоданами на колесиках, полиэтиленовыми мешками, и везде полно детей, девочка-подросток несет на руках своих младших сестер, мальчик рыдает, размазывая черные сопли, девочка одних лет с Заком стоит и просто в никуда кричит:
