–
Створки двери с шипением разъезжаются, и я вступаю в рай – отличие от груды металлолома, в которой я только что ехал, настолько разительно, что аж зубы сводит: все из чистого нового пластика цвета сливочного масла и шоколадной нуги, никаких запахов, кроме легкого аромата стерильности – подобно мягким, почти неслышным басам в попсовом хите о любви, – все вокруг сияет чистотой, все абсолютно новое, большие открытые пространства с табличками, которые показывают, что здесь можно поставить велосипед или детскую коляску, кто-то расстелил там пледы и спальные мешки, и малышня ползает по полу, в остальном же никто не стоит и не сидит в проходах, даже кресла не все заполнены, наверное, каждое третье занято взрослым или младенцем, многие подняли подлокотники средних кресел, чтобы устроиться лежа.
И прохлада. Я ощущаю ее лишь какое-то время спустя, когда двери за мной закрываются. Резкая морозная прохлада, мне так долго было жарко, я так долго потел, что едва могу вспомнить, каково это – мерзнуть, это как идти по пышущей жаром улице Бангкока или Мадрида, а потом занырнуть в «Старбакс», это как запрыгнуть в полынью, как будучи в загородной поездке с детьми, которые вечно орут, и женой, которая вечно дуется, сесть в разогретый на солнце душный автомобиль, а потом включить кондиционер на самый холод, вентилятор на максимум и откинуться спиной на сиденье из кожзаменителя, это как эротическая дрожь, мурашки, когда зажмуриваешься и думаешь о ней.
Я сажусь вместе с Беккой, заворачиваю ее в одеяльце, кошусь на остальных пассажиров, на наших лицах облегчение, кто-то ободряюще ухмыляется мне, эмигрантский папа из первого поезда узнает меня и с робкой улыбкой показывает вздернутый вверх большой палец, повсюду сдержанные довольные улыбки, мы здесь, мы избранные, две девушки, одетые в скаутскую униформу, проходят по вагонам и раздают бутылки воды, фрукты и аккуратно упакованные сэндвичи, можно выбрать с хумусом или с какой-то намазкой из печеных перцев, а поезд поворачивает без всякой тряски и подскоков, нас будто медленно втягивают сквозь коктейльную трубочку, остальные стоят на перроне, плачут, кричат, машут табличками, а мы все быстрее и быстрее удаляемся от них, в конце вагона установлен монитор телевизора, там показывают горящие дома, дымящиеся леса, премьер-министра на пресс-конференции, проходящую где-то демонстрацию, на часах рядом с новостной картинкой 10:22, и мне становится интересно, что там делает Карола, я хочу позвонить ей и рассказать о том, как хорошо все разрешилось у нас с Беккой, но для этого нужно зарядить мобильник, а тогда мне придется увидеть все остальное: электронные письма от журналистов, эсэмэски с работы, комментарии в соцсетях, да и зачем мне ей звонить, между нами все кончено, мы больше не пара, я чувствую легкое покалывание внизу живота при мысли о том, куда еду, о приключении, которое меня ждет.
Не лучше ли посидеть немного в этом бесшумно разгоняющемся скоростном немецком поезде и прочувствовать гордость за все, что я сделал.
Есть у тебя пятнышко, которое я очень люблю целовать, оно между гладкой щечкой, ушком и макушкой, покрытой темными, уже сейчас густыми волосиками, пушистый, нечетко определенный участок, который иногда перетекает куда-то к виску, или за ушко, или поближе к родничкам, – тот, что у затылка, успел почти зарасти, но там, где теменной, у тебя все еще мягкая податливая мембрана – впадинка, в которую я зарываюсь носом и вдыхаю запах бархатистой нежной кожи и высохшего сладкого молочка, в этом мое утешение, мое заклинание.
В будущем, когда ты спросишь, я скажу, что так мы и сидели с тобой. Я менял тебе подгузники, давал рожок, давал тебе срыгивать, беседовал с тобой, выглядывал в окно и рассказывал тебе о мире, который мы видим.
