Телефон заряжен, я стараюсь не читать хлынувший поток, но несколько коллег подряд отправили мне ссылку на видео, хотели, чтобы я посмотрел: в доме была камера наблюдения, записи с нее кто-то слил в сеть, и теперь весь мир может стать свидетелем того, как я влезаю через разбитое окно, как стою на кухне и обливаюсь минералкой, попутно выбирая себе провизию из холодильника, кроме того, кто-то взял кадры из интервью на перроне, склеил их с видео моего вторжения и сделал ковбойскую пародию, мой голос –
Даже слегка забавно, я немного похихикал мысленно, а потом вырубил все.
Мы ехали на поезде, смотрели в окно, только я и ты, моя дочь; и я подумал, что каким бы ни выставлял меня внешний мир, он никогда не сможет отнять у меня этого мгновения, этого времени, когда я вез тебя домой.
Поезд постоял в Хедемуре, а потом довольно долго, почти полчаса, в Авесте[42]. Появилось много новых людей, новых младенцев, очевидно, люди опасались, что пожар распространится на юг, все хотели попасть в Стокгольм, очень скоро поезд оказался переполнен. Больше не появлялись скауты с водой и сэндвичами, новые пассажиры были голодны и хотели пить. В туалет и вагон-ресторан выстроились длинные очереди, а потом, после того как мы с час простояли в Уппсале, кто-то сказал, что еда и вода в составе закончились, осталось только крепкое пиво, а слабоалкогольного тоже больше нет.
Мы в нескольких десятках километров от Стокгольма, ехать осталось, наверное, минут пятнадцать, но поезд вдруг останавливается. К этому времени мы провели в пути уже пять часов, поезд встал посреди выжженного грязного поля, в нескольких сотнях метров мы видели шоссе, бензоколонку, «Макдоналдс», еще чуть поодаль – торговый центр, такси, длинные ряды неподвижных машин в направлении Стокгольма, и в поезде воцарилась полная тишина, только сейчас я впервые обратил внимание, что в вагоне прежде постоянно создавал фон непрерывный шум – слабое гудение электричества – и теперь все смолкло.
А потом пришла, словно крадучись, жара: сначала стало теплее всего на несколько градусов, приятная комнатная температура, но она росла все быстрее. А с ней появился пот. И жажда. И запахи.
На экранах наших телефонов все еще транслировали пожары и выступления политиков, показывали вертолеты, машины «Скорой помощи», демонстрацию, которая порядком выросла, кажется, в ней принимали участие несколько сотен тысяч человек, начались беспорядки, люди с окровавленными лицами, конная полиция и водяные пушки; мне потребовалось некоторое время, чтобы понять – это Стокгольм, не какой-то мегаполис в богом забытой стране в жопе мира, а мой дом, и я услышал, как остальные в поезде перешептываются, что протесты вышли из-под контроля и что каким-то образом электричество в городе вырубилось, так что ни один поезд не сможет попасть на Центральный вокзал.
После двух часов передаваемых через динамики на разные голоса объяснений и извинений пришло сообщение о том, что поезд развернется и поедет назад, мы двинулись в обратном направлении, а потом встали неизвестно где на пыльном лугу, затем поехали на юг, в сторону Вестероса[43] и Энчёпинга[44]; шли часы, становилось все жарче, я прикорнул ненадолго в духоте и проснулся от того, что ты лежишь и орешь, у тебя разыгрался понос, жижа протекла сквозь подгузник и размазалась по твоему тельцу, одежде, одеяльцу и сиденью, на котором ты лежала.
Сёдертелье[45].
Я снял пропотевшую футболку и влажной хлопковой тканью стер с тебя какашки, мы медленно катились в сторону Стокгольма, а жара была уже совсем дикая, кто-то звал на помощь, шестьдесят градусов, как в сауне, все припасы давно закончились, я видел, как какая-то мамочка пытается освежить ребенка, используя сковородку и поливая его пивом, золотисто-желтые пузырьки с шипением стекали по красному, заплаканному и распухшему личику, мы постояли во Флемингсберге[46], многие кричали, что нужно открыть окна, но не хватало какого-то кода, этот немецкий поезд был приспособлен к другой операционной системе или чему-то в этом роде, сигнальной системе, а может, нужен был какой-то особый ключ, но никто не знал, где он, потому что тот, кто за него отвечал, сошел с поезда и был направлен на автомобиле к другому составу, который застрял где-то под Лудвикой[47], Фагерстой[48] или где-то там еще.
