— Не думай, что ты знаешь, что он имел в виду! — ее тон довольно резок, но Гарри не пугается.
— Я помню, что он написал в письме. Это было предсмертное письмо, и я сомневаюсь, что там могла быть какая-либо двусмысленность, — он, наконец, догоняет ее и запыхавшись, смотрит ей в глаза. Что у нее на уме? Или, скорее, его интересует — что на душе? Каково ей отправляться в путь в одиночку? От одного осознания предстоящей борьбы можно возненавидеть всех, и в частности, своего деда.
— Что еще он тебе рассказал? В своих сказках? Да, я это помню. Я помню это письмо наизусть, Грейс.
Ее взгляд, поначалу воинственный, смягчается, а потом она и вовсе опускает глаза.
— Это было давно, — она отворачивается.
В их недавнем взаимопонимании что-то сломалось. Буквально вчера она прониклась его историей и была готова довериться ему. Доверить свою миссию. Разделить с кем-то непосильную ношу. Но сейчас все изменилось. Пришлось заставлять его помогать, использовать силу, данную ей ненадолго. Будто она — сосуд для хранения чего-то или портал для использования в нужный момент. А если бы ей пришлось убить его? Смогла бы она противостоять этой мощи?
— У тебя в руке слон. Брось его в небо. И прощай! — ее голос дрожит, и она спешит удалиться.
— Да стой же ты, я хочу помочь! — он хватает ее за руку. — Не стоит отказываться от помощи, я помню, как в свое время было тяжело мне, и…
— Не надо, — она высвобождает руку. — Это совсем не то. Не то, что пережил ты.
Гарри чувствует, что он должен заставить ее выслушать то, что он ей скажет. Она юна и неопытна, и ее нужно как можно скорее переубедить, уберечь от ошибок. И он вновь берет ее за предплечье. Он несколько груб, но решимость и уверенность в его глазах заставляет ее поколебаться, и он, воспользовавшись моментом, притягивает ее ближе и прикасается к ее губам своими. Спустя долю секунды она отворачивается. Между ними повисает молчание, но не слишком тягостное: вокруг слышны песни птиц и стрекотание насекомых.
— Здесь красиво, — Гарри подходит ближе и касается ее плеча. — Иногда стоит себе позволить расслабиться и забыть обо всем.
— Сейчас не самое подходящее время, — она оборачивается к нему лицом. — Быть может, если бы ты расслабился хоть на минуту в свое время, все бы обернулось иначе.
Гарри не может с ней поспорить, поскольку такая версия не приходила ему в голову. Он отводит взгляд в сторону и задумывается. Потом снова обращается к ней:
— Как бы все ни обернулось, расторгать наше единство будет глупостью. И я сожалею, что так вышло. Но я уверен, есть еще время все исправить.
Она смотрит ему в глаза, и ему сложно понять ее настроение.
— Я сейчас скажу тебе то, что не должна говорить. Но это многое прояснит для тебя, Гарри Поттер. Во всей этой войне есть одно правило, и его никак нельзя изменить. Так случалось и ранее, так случится и на этот раз. Цена существования этих миров высока, но такова реальность. И на этот раз жертва — это я. Когда мы доберемся до клеток, чтобы разбудить зверей — нужна моя кровь и плоть, ибо они бестелесны. Это старинные чудища, которые давно вымерли, но их держат в заключении… то есть, держат в клетках их души. А когда приходит время, их будят, и они обретают физическую оболочку — тогда нет предела их свирепости, они уничтожат все, что им прикажут. А после они вновь вернутся на невидимую цепь.
Гарри ожидает увидеть ее слезы — но глаза у нее сухие. Лишь отчаянная решимость отражается в ее взгляде. Он ничего не отвечает, и она оставляет его одного, скрывшись в чаще. Но Гарри ее догоняет и следует чуть позади. Ему хочется ее подбодрить, но он не находит слов. Спустя некоторое время он решительно берет ее ладонь в свою. Лес сгущается, и им приходится освобождать себе путь с помощью магии, Гарри аккуратно раздвигает ветки в стороны, используя свою волшебную палочку и тихо шепча заклинания, стараясь не причинять растениям вред. Грейс чувствует, как по щекам текут слезы — и она рада, что Гарри их не видит. Но это лишь минутная слабость, и она позволит ему побыть рядом сейчас.
Она идет тихо — тише ветра — по каменистой местности. И за каждым поворотом ждет испуг — напрасный, потому что никого за углом не оказывается — но от этого не менее остро ощутимый. И каждый раз сердце Гермионы сжимается, хотя она готова сражаться. За себя и своего ребенка.
Но пока ей этого делать не приходится. Вокруг тихо и тепло, словно в чьей-то утробе. Гермиона все дальше углубляется в скалистую местность, и, как только она немного расслабляется, откуда-то слышится громоподобное рычание.
— Кто это к нам пожаловал? — на нее надвигается тень. Это оборотень, но не такой, каких ей приходилось видеть. Раскосые глаза, двигаясь асинхронно, пытаются ее рассмотреть. — Волшебница? В наших краях? Вот диво-то! — он отходит назад, встает на задние лапы и издает громкий вой, который тут же раскатывается и разносится далеко за пределы ущелья, подобно грому.
— Silencio! — ее грозный шепот тут же прерывает вой. Косоглазый оборотень опускается на четыре лапы, скалится, и шерсть на его спине встает дыбом.
