Из «Временной инструкции»: «86. Заключённым разрешается вести переписку без ограничения. Заключённым, осуждённым за контрреволюционные преступления, перечисленные в п. «а» № 65, разрешается переписка один раз в три месяца. Заключённым, осуждённым за контрреволюционные преступления, перечисленные в п. «б» № 65, разрешается переписка 1 раз в месяц»[802]', это же правило существовало и в шарашках[803], а в особом лагере, куда он был отправлен летом 1950 г. разрешалось только четыре письма в год[804].
Это значит, что с августа 1945 по февраль 1953 г. А.И. Солженицын мог отправить около 75 писем. Между тем, по свидетельству Н.А. Решетовской, в её архиве сохранилось «172 тюремно-лагерных письма и 13 открыток»[805]. Получается, что правила, регулирующие переписку заключённых, на А.И. Солженицына тоже не распространялись.
Тем, кто знаком с литературой о А.И. Солженицыне, известна его арестантская фотография, на которой он изображён по пояс с бритой головой и в какой-то куртке. Оказывается, эта фотография была сделана на Калужской заставе. «Неожиданно, — вспоминала Н.А. Решетовская, — присылает фотографию. Уму непостижимо, как ему удалось сфотографироваться за колючей проволокой?»[806]. Добавлю от себя — и переслать фотографию на волю.
Таким образом, после объявления приговора человек, называвший Н.В. Сталина «Паханом», характеризовавший советское государство как феодальное и готовившийся к борьбе с ним (к «войне после войны»), не только начинал своё «хождение по мукам» в «подмосковной Швейцарии» и в самой Москве, но и находился здесь на совершенно особом положении.
А поскольку администрация лагеря и в Новом Иерусалиме, и в Москве, допуская нарушение существовавших правил содержания заключённых, не могла не понимать, что подвергает себя определённому риску, то на подобные нарушения она могла пойти только под действием каких-то влиятельных структур. Но кто мог, с одной стороны, протежировать заключённому А.И. Солженицыну, с другой стороны, гарантировать администрации лагеря защиту от возможных служебных неприятностей, а может быть, и уголовного наказания? Только органы государственной безопасности.
Описывая свои первые лагерные будни, А.И. Солженицын подчёркивал нечеловеческие условия, в которых находились новоиерусалимские заключённые: для сна «голые вагонки» — «это четыре деревянных щита в два этажа на двух крестовых опорах — в голове и ногах», «матрасов в лагере не выдают, мешков для набивки — тоже. Слово “бельё” неведомо… здесь не бывает постельного, не выдают и не стирают нательного, разве что на себе привезёшь и озаботишься. И слово “подушка” не знает завхоз… Вечером ложась на голый щит, можешь разуться, но учти — ботинки твои сопрут. Лучше спи в обуви. И одежонки не раскидывай: сопрут и её»[807].
Работали заключённые в три смены[808] по 8 часов[809]. Но, по словам А.И. Солженицына, хотя первая смена возвращалась с работы «в третьем часу дня», барак успокаивался и засыпал только «с половины двенадцатого»[810].
Несмотря на это, уже в одном из первых писем А.И. Солженицын писал: «Особо прошу Вас привезти мне: 1) писчей бумаги любого качества: 2) пару простеньких блокнотиков: 3) пару тонких тетрадочек: 4) 2–3 стальных пера, которые бы только писали: 5) ручку тонкую: 6) пару мягких карандашей»[811].
Почти одновременно с этим, отмечала Н.А. Решетовская, он «просит меня прислать ему список
«Через неделю в письме к тёте Вероне он повторяет просьбу об учебниках и словарях, добавив к ней лёгкие английские книжки с подстрочными словарями и уроками-лекциями Института иностранных языков, отпечатанных в виде брошюр»[813].
Из писем А.И. Солженицына явствует, что занятия английским языком он продолжал и в Москве на Калужской заставе[814].
А.И. Солженицын был невероятно прагматичным человеком. Поэтому если, попав в лагерь, он в нечеловеческих условиях начал изучать иностранный язык, причём не немецкий, а английский, значит, эти знания ему могли понадобиться в ближайшем будущем. Но где? Ведь не на кирпичном же заводе в Новом Иерусалиме и не стройках Москвы. Значит, оказавшись за колючей проволокой, А.И. Солженицын начал готовиться к какой-то другой деятельности, за пределами этих двух лагерей. Но разве может обычный заключённый знать, где и в каком качестве он будет отбывать свой срок? Конечно, нет. Но тогда следует признать, что кто-то, от кого зависела судьба А.И. Солженицына, указывал ему соответствующие ориентиры.
