Она берет меня за руку и тянет за занавес. Роуз наполовину переоделась в свой следующий образ а-ля Клеопатра. Я изо всех сил стараюсь не подглядывать, когда она надевает другую тогу – на этот раз из золотистого шелка, – которая облегает каждый изгиб ее тела.
– Ты должна выйти на сцену.
Она не спрашивает, а ставит меня перед фактом.
– Пардон?
Роуз хватает золотистые туфли на шпильках и обматывает завязки вокруг икр.
– Мы должны были выставить на аукцион десять человек, а одна девушка неожиданно отказалась. Не могла бы ты ее заменить?
– Шутишь? – Я ушам не верю. Жду ответа, но она ничего не говорит. – О боже. Ты серьезно! Почему я? Разве у тебя в клубе нет кучи желающих?
– Они все организаторы шоу вместе со мной! – восклицает она, лихорадочно надевая парик. – Пожалуйста, Эллиот. Ты окажешь мне огромную услугу. – Я мнусь, но Роуз не дает времени на раздумья. – Надо решать быстро, Эллиот.
– О господи… Конечно, да, хорошо… – сдаюсь я.
Она меня обнимает, чем совершенно застает врасплох, а затем тащит в сторону сцены. Роуз быстро оглядывает себя, поправляет парик и элегантно выходит из-за кулис, чтобы представить меня. Черт, под «быстро» она имела в виду «прямо сейчас»… Я начинаю паниковать. На мне нет ничего даже отдаленно соблазнительного, как на других участницах. Только черные джинсы, футболка и черная кожаная куртка. Быстро скидываю куртку и футболку – хвала богам, на мне настоящий лифчик, а не один из обычных спортивных бюстгальтеров. Снова надеваю кожаную куртку поверх лифчика, без футболки. Грудь – не лучшее мое достояние, но приходится работать с тем, что есть, и хрен с ним. Я готова.
Слышу, как Роуз произносит мое имя в микрофон, быстро перекидываю волосы на одну сторону и выхожу на сцену – попу назад, грудь вперед. Свет ослепляет, и глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть. Я непринужденно подхожу к микрофону и мурлычу в него:
– Привет всем. Меня зовут Эллиот. Я первокурсница, и еще не объявила специальность. Если вы сделаете на меня ставку, объявлю себя целиком вашей.
Глупо, знаю, но это единственное, что мне удалось придумать за те три секунды, которые у меня были на подготовку.
Моя шутка производит совсем не тот эффект, на какой я рассчитывала – в толпе воцаряется тишина. Сердце начинает бешено колотиться. Я вглядываюсь в зал. Вижу только два ближних ряда, и первый – где сидела я – совсем пустой. Мика, Саша и Люси все еще где-то за кулисами. Прекрасно. Справлюсь без их помощи.
Без проблем. Абсолютно, совершенно, сто процентов никаких проблем.
Я расправляю плечи, и куртка на мне чуть расходится, приоткрывая лифчик, дразня зрителей. Хватаю микрофон, снимаю его с подставки и начинаю расхаживать по сцене.
– Леди и джентльмены, не стесняйтесь, – говорю я глубоким, мягким, медовым голосом. – Давайте начнем торги с двадцати пяти долларов. И пожалуйста, имейте в виду: прямо сейчас на мне нет нижнего белья.
Я прикусываю губу, стараясь выглядеть убедительно.
Но никто не ведется.
Толпа молчит.
Никто за меня не торгуется.
Моя первоначальная тревога, маскировавшаяся под волнение, вырастает, сливается со страхом и превращается в полномасштабную панику. Чувствую, как раскаленная лава медленно поднимается по шее, и начинаю потеть почти везде. Тут явно что-то не так – люди весь вечер делали ставки на всех остальных. Я сигнализирую диджею включить гребаную музыку, и он повинуется. Приняв важный вид, с микрофоном в руке подхожу к самому краю сцены, чтобы скрыться от слепящего света прожекторов. Мгновение спустя глаза привыкают, и проблема тут же проясняется. Всем, кто остался в зале, либо неинтересно, либо я с ними уже переспала.
А таких немало.
Похоже, я влипла. Причем по-крупному. Узнаю девушку в блестящем топе – с ней я обжималась в ванной на первой вечеринке в Олстоне в сентябре. Вроде бы ее зовут Лотти, а фамилию я так и не выяснила. Замечаю, что у Андерса, Ивонн, Тобина и нескольких других, с кем я спала, особенно кислый вид. В третьем ряду – Ева, девушка, у которой был первый сапфический опыт со мной. Она на меня даже не смотрит.
И тут я замечаю его.
За столиком в дальнем темном углу в одиночестве сидит Нико. Я не могу хорошенько разглядеть его лицо: он слишком далеко и не отвечает на мой безмолвный призыв «пожалуйста, ради всего святого, посмотри на меня». Лихорадочно оглядываюсь в поисках кого-нибудь – кого угодно, – кто спас бы меня от унижения, но никого нет. Я на своей шкуре переживаю худший кошмар любого человека. А потом из глубины зала доносится: «Шлюха!» Слово оглушает, словно бомба.
Теперь я переживаю свой собственный худший кошмар.
Я бегу обратно к стойке и пытаюсь закрепить микрофон. Тот ни в какую не хочет держаться. Пробую решить проблему, потом слышу смех и… пошло оно все на хрен. Бросаю микрофон на пол и уже собираюсь спрыгнуть с края сцены и выбежать через боковой аварийный выход, как кто-то делает ставку.
– Сто долларов!
