Зинаида унесла миску в дом и вернулась с кастрюлей, заполненной отваренными в мундирах свеклой, картофелем и морковью, и еще одной эмалированной миской.
– С вами хоть поговорить можно, – сказала она грустно. – А то ведь на нас со Славиком все смотрят как на прокаженных. Если кто и разговаривает, то на всякие отвлеченные темы, про Витю даже упоминать боятся, как будто от слова можно заразу подхватить. А у меня на уме только одно: Витя, Витя, Витя. Ну как же так, Николай? Неужели я что-то проглядела, а? Витя для меня всегда был самым лучшим, я забыть не могу, какой он был ласковый, заботливый, когда мы только познакомились. Меня очень берег, с глупостями не приставал, даже поцеловал в первый раз только через четыре месяца после того, как мы начали встречаться. И никаких странностей я за ним не замечала. Ну, знала, конечно, про контузию, и что ранен был тяжело – тоже знала, он с самого начала ничего не скрывал. Он же на фронт ушел в сорок третьем, как только восемнадцать исполнилось. Как же так вышло, что он превратился в убийцу, а я не заметила? Разве так может быть?
– Не знаю, – признался Губанов. – Я не врач, судить не берусь. А доктора-то что сказали?
– Сказали, что шизофрения. Мол, не осознавал, что делает. А дальше-то что будет? Надолго его в тюрьму, не знаете?
– Как суд решит. Может быть, не в тюрьму, а в специальную психиатрическую больницу.
– Психиатрическую, – с горечью повторила Лаврушенкова. – Выходит, мой Витя совсем ненормальный. Брошюры еще какие-то при обыске нашли… Я их и в глаза-то не видела. И где только он их прятал?
– Что за брошюры?
– Да бог их знает, и я смотреть не стала, а милиционеры, которые обыск проводили, сказали, что что-то про ритуалы и загово́ры. Зачем Витя их в дом притащил, вот зачем?! – в отчаянии воскликнула она. – Он никаких разговоров про это не вел ни со мной, ни со Славиком. Мы и знать не знали, что он этим интересуется.
– Не корите себя, Зина, – мягко проговорил Николай. – Я знаю, что такое жить в поселке в своем доме. Ни минуты свободной нет, все время на хозяйстве, воду носите из колодца, дровами топите, в огороде постоянно что-то нужно делать, в магазин за продуктами – далеко, на работу – далеко, и все пешком. Готовка, уборка… Я в бараке вырос, так что на своей шкуре испытал. Мать ни на минуту не присаживалась отдохнуть, а ведь огорода у нас не было, так что вам еще тяжелее. Разве у вас было время вникать во все? Сыт, здоров, обут, одет – и слава богу.
– Тоже верно. Спасибо вам, Николай.
Зинаида закончила чистить овощи и пересела за стол на веранде, чтобы нарезать их «на винегрет» и нашинковать «на борщ», а Губанов отправился прогуляться. Дошел до дачи, собрался было уже открыть калитку и зайти на участок, но остановился. Раз ключи вернули хозяину и за этот месяц не заплатили, то дача теперь не Губановых. Это чужая территория. «Что за дурацкая щепетильность», – усмехнулся он про себя, но зайти все равно не смог: преследовало ощущение чего-то неправильного и постыдного.
Окинул взглядом участок, подумал, что надо бы следующей весной все-таки купить и посадить кусты смородины и крыжовника, мать давно просит. Хозяин возражать не будет, ему вообще безразлично, что делается на этой даче, лишь бы деньги платили. И наличники на окнах пора подкрасить. Еще кое-какие мелочи обновить и подправить… Почему-то, когда в доме кипит жизнь, недостатки не бросаются в глаза, их просто не видишь. А как только он пустеет и замирает, каждая недоделка, каждый кусочек облупившейся краски вдруг оказывается на виду.
Николай дошел до дачи Астахова и снова остановился. Долго задумчиво смотрел на дом, пытался представить себе, кто теперь будет в нем обитать. Кто-то из родственников покойного? Или дачу продадут? И что будут делать новые жильцы: оставят все, как было при жизни Владилена, или избавятся от его вещей, мебели, рояля и завезут свое?
Он вдруг сообразил, что не видел сегодня старуху Ковалеву, которая обычно торчала у забора и с каким-то нездоровым любопытством таращилась на дом Астахова, когда тот приезжал на дачу, а потом часами и с огромным удовольствием перемывала косточки самому певцу и его гостям. В город Ковалева пока не уехала, у нее окна нараспашку и дверь открыта, на веревках белье сушится, значит, соседка здесь. Не за кем ей стало наблюдать… Николаю никогда прежде не приходило в голову, что чья-то смерть может повлиять на жизнь совершенно незнакомых покойнику людей. Надо же как…
Возвращаясь к дому Лаврушенковых, он то и дело останавливался, чтобы перекинуться несколькими словами со знакомыми дачниками. Всех интересовало только одно, и никто не видел разницы между следователем, оперативником и сотрудником отдела кадров. Раз милиция – значит, должен знать подробности.
– Да я вообще не милиция, – пытался объяснить Губанов. – Я капитан внутренней службы.
