Да, был еще какой-то вопрос, который пришел в голову Петра накануне, но он поленился записать, понадеялся на память и теперь судорожно выковыривал его из клубка вчерашних мыслей. О чем же он хотел спросить? Это совершенно точно не касалось дела об убийстве Астахова, просто что-то в длинных рассказах Николая Андреевича царапнуло слух. Что же это было? Ах да! Комиссары милиции.
– Да, – кивнул Губанов, услышав вопрос, – до семьдесят третьего года существовало специальное звание «комиссар милиции», а во внутренней службе были генералы, как в армии. Комиссары и генералы были первого, второго и третьего рангов. В семьдесят третьем комиссаров упразднили, ранги убрали и вместо них ввели генерал-майоров и генерал-лейтенантов и в милиции, и во внутренней службе.
– Вот я и удивился, что вы упоминали каких-то комиссаров милиции, а когда рассказывали про свою докладную, говорили о генерале третьего ранга. Теперь понятно. – Петр сделал пометку в блокноте. – Если не возражаете, давайте вернемся к делу Астахова.
Лицо Губанова сразу поскучнело.
– А что к нему возвращаться? Состоялся суд, Виктора Лаврушенкова признали невменяемым и отправили в психиатрическую больницу закрытого типа для применения к нему принудительных мер медицинского характера.
– Может, какие-нибудь подробности вспомните? – с надеждой спросил Петр.
– Увы. – Николай Андреевич выразительно развел руками. – Судебное заседание было закрытым, в зал никого не пустили, кроме участников процесса. Я бы сходил, конечно, послушал, все-таки лично знал и подсудимого, и потерпевшего, но не судьба.
– А почему заседание закрыли, не знаете? Там что, было что-то секретное?
– Да что там могло быть секретного-то? Устройство совхозного комбайна? Тоже мне государственная тайна! – презрительно фыркнул Губанов. – Скорее всего, дело в личности Астахова: не хотели рисковать. Все-таки мотив преступления достаточно… щекотливый, я бы сказал. Не хотели, чтобы особенности личной жизни любимого певца генсека вылезли наружу и были преданы огласке.
– А как у вашего брата Михаила сложилось? – с любопытством спросил Петр. – Участие в раскрытии дела помогло ему в карьере, как он и надеялся? Или не вышло?
– У Мишки-то? Шиш ему с маслом вышел тогда, а не карьера. А вот у меня, наоборот, дела в гору пошли, я ж говорю: мои мысли совпали с мыслями нового руководства, и меня начали усиленно двигать наверх. Мишка от зависти чуть не обделался.
Николай Андреевич шкодливо захихикал, в уголках губ запенилась слюна.
Хлопнула входная дверь, вернулась Светлана, похорошевшая и посвежевшая после посещения салона. Волосы теперь блестели и выглядели более темными, брови и ресницы стали ярче.
– Как вы тут без меня, справились? – весело спросила она. – Пообедали?
– Справились, – четко доложил Петр. – Разогрели, поели, посуду помыли.
– Дядя Коля, ты таблетки после обеда принимал? Или забыл?
– Принимал, – не моргнув глазом солгал Губанов, хотя Петр совершенно точно помнил, что никаких таблеток и в помине не было. Вот правильно говорят: старый – что малый.
Светлана, судя по всему, неплохо знала своего дядюшку.
– Петя, он принимал таблетки? – Она устремила на Петра строгий взгляд.
– Не знаю, я после обеда посуду мыл на кухне. Но если Николай Андреевич говорит, то…
«Еще пару таких интервью с бывшим сотрудником МВД – и я научусь врать не хуже хорошо обученного шпиона», – подумал Петр. Никаких лекарств он в комнате не видел, все они лежали в кухне на столе, и там же он видел распечатанный на принтере листок-пропись: что принимать, когда и в каких дозах. Что уж там Николай Андреевич делал в комнате, пока Петр мыл посуду, – неизвестно, но на кухню он не выходил, в этом журналист мог бы поклясться.
– Все с вами понятно, – вздохнула Светлана, но глаза ее смеялись. – Мальчишки. Вам ни в чем веры нет.
Она вдруг внимательно посмотрела на Губанова:
– Дядя Коля, ты как себя чувствуешь? Что-то ты неважно выглядишь.
Петр понял, что пора уходить. Старик, наверное, действительно устал, вряд ли он привык к таким многочасовым беседам. Начали в одиннадцать, а сейчас уже почти шесть вечера. Он начал укладывать в сумку диктофон и блокнот.
– Жду вас завтра в одиннадцать, – непререкаемым тоном заявил Николай Андреевич. – Продолжим работу.
– Завтра? – вскинулась Светлана. – Не получится. И послезавтра тоже. Дядя Коля, ты забыл, что у тебя трехдневный курс?
– Тьфу ты! – с досадой выдохнул Губанов. – Это уже завтра? Вот черт!
Светлана пояснила, что каждые два месяца Николай Андреевич проходит трехдневный курс поддерживающего лечения в дневном стационаре, уезжает туда утром и возвращается домой вечером. Капельницы, какие-то кислородные камеры и прочие хитроумные медицинские затеи.
– А ты не перепутала? – как-то совсем по-детски спросил Губанов. – В последний раз мы ездили совсем недавно, двух месяцев еще не прошло.
– Я не перепутала. Мы с тобой ездили в августе, а сейчас уже октябрь, – терпеливо ответила племянница.
– Да не может быть!
– Может, дядя Коля. Вот смотри, я тебе показываю свой ежедневник. Видишь?
