Спасибо партии и правительству: в середине марта приняли указ о переходе на пятидневную рабочую неделю. Теперь у каждого советского труженика имеется целых два выходных дня! Конечно, для тех, кто служит в милиции, это новшество мало что значит, ведь раскрывать преступления и следить за общественным порядком нужно каждый день, так что закон о пятидневке их не коснулся, но все-таки приятно. Брат Николай, правда, сказал, что в министерстве рассматривают вопрос о том, чтобы распространить новшество и на сотрудников, но не на всех, а только на личный состав аппаратных подразделений. Получается, тем, кто по кабинетам рассиживается, бумажки перебирает и делает вид, что всем управляет, нужны два выходных дня, а то лопнут от натуги на своей непосильной работе. Тем же, кто своими руками борется с преступностью, никакой отдых не полагается.
Согласно отчетам Лехи Потапова и собственным предварительным наблюдениям Михаила Губанова, Лев Ильич Разумовский по вечерам выходил гулять с собакой, рыжей колли по кличке Рада. По будням, если хозяин поздно возвращался с работы, с Радой гуляла жена Разумовского или их дочка, школьница-старшеклассница, но по воскресеньям всегда выходил он сам и подолгу, часа по полтора, бродил по окрестным улицам и скверам, задумчиво глядя себе под ноги. Иногда заходил в телефонную будку и кому-то звонил. Разговаривал подолгу. Прикинув по датам, Михаил понял, что эти звонки приходились на те дни, когда брата Николая вечером не было дома. Последние полгода были очень напряженными и сложными для всей кадровой службы, разрабатывалась новая структура сначала союзно-республиканского министерства с учетом наличия республиканского, потом все поменяли и республиканское ликвидировали, все пришлось переиначивать, а затем новый министр решил проводить более кардинальные структурные изменения. Николай, которого неожиданно стали поддерживать и перевели на более высокую должность, часто задерживался на службе, кадровики допоздна засиживались на долгих совещаниях и постоянно выезжали в командировки в регионы. Стало быть, Николай Губанов изо всех сил, не щадя живота своего, строил новое штатное расписание Министерства охраны общественного порядка, а его жена тем временем ворковала по телефону со своим любовничком. Ну-ну.
Заняв удобную позицию для наблюдения за подъездом дома, в котором жил Разумовский, Михаил терпеливо ждал. Вот и Лев Ильич появился. Среднего роста, худощавый, в пальто и шляпе. На носу очки в массивной оправе. Рядом горделиво вышагивает крупная лохматая длинношерстая собака с длинной узкой мордой. Михаил пристроился метрах в пяти позади, шел следом несколько минут и приблизился, когда Рада остановилась, чтобы обнюхать фонарный столб.
– Добрый вечер, Лев Ильич, – сказал он негромко и вполне дружелюбно.
Тот вздрогнул и уставился на Михаила, напряженно щуря глаза:
– Добрый вечер… Простите, не узнаю. Мы соседи по дому?
Голос у Разумовского оказался глубоким и красивым, чего Губанов никак не ожидал от человека с такой заурядной внешностью. Лицо самое обычное, а под модного фасона шляпой скрывалась выразительная лысина, которую Михаил долго рассматривал на раздобытой Потаповым фотографии. И что красавица Ларка нашла в этом типчике?
– Мы не соседи, Лев Ильич, – ответил Миша и многозначительно умолк.
Пауза заставит собеседника помучиться и поволноваться, а это полезно. Но Разумовский отчего-то не собирался ни мучиться, ни волноваться. Он с добродушным любопытством взирал на незнакомца и спокойно ждал дальнейших разъяснений. Это Михаилу не понравилось, ибо не соответствовало заранее составленному плану беседы.
– Я – брат Николая Андреевича Губанова, мужа Ларисы, вашей лаборантки. Меня зовут Михаил.
В глазах Разумовского запылал не просто страх – ужас. Ну, во всяком случае, Мише хотелось так думать. Потому что как было на самом деле и что происходило с глазами Льва Ильича, сказать было трудно: мартовский вечер, давно стемнело, а свет от уличного фонаря, под которым они стояли, не давал возможности детально разглядеть все мелочи. Но у Михаила уже была в голове определенная картинка, и он по привычке подгонял под нее все, что оказывалось более или менее подходящим, а неподходящее отбрасывал. Разумовский вздрогнул? Вздрогнул. Плечи напряглись? Да. Чуть-чуть отшатнулся? Тоже да. Значит, и в глазах был ужас. А что же еще в них может быть при таких-то обстоятельствах?
– Приятно познакомиться, – проговорил Разумовский дрогнувшим голосом. – Я внимательно вас слушаю, Михаил Андреевич.
– Разве я назвал свое отчество?
– А разве вы не сказали, что вашего брата зовут Николаем Андреевичем? – парировал Разумовский, и Михаил с неудовольствием отметил, что голос звучал уже спокойнее и увереннее.
Черт! Этот ученый-бумагомарака умеет держать себя в руках, чего Губанов никак не ожидал. В его представлении все ученые были трусливыми, слабыми, рассеянными и совершенно не приспособленными к решению обычных житейских проблем.
– Но я и не говорил, что Николай – мой родной брат. У двоюродных отчества разные, – сердито сказал он.
