– Я только прошу вас быть осмотрительнее, Лев Ильич. Не давайте никому повода подозревать неладное. Будьте осторожны. И берегите Ларису, не заставляйте ее проливать слезы и целыми днями пребывать в мрачном настроении, когда она ни с того ни с сего срывается на мужа и ребенка. Это нехорошо. Если у вас с ней действительно любовь, то она должна быть светлым чувством и приносить радость, а не вызывать проблемы в ваших семьях. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать.
– Благодарю вас, Михаил Андреевич, приму к сведению. Я что-то должен вам?
Вот скотина очкастая! Сам ничего не предлагает, а вместо этого вынуждает Михаила огласить условия сделки. Он должен был сам начать предлагать, перебирать множество вариантов, а Миша благосклонно выслушал бы и – так уж и быть – согласился. Например, достать что-нибудь дефицитное, или привезти из-за границы какую-нибудь нужную вещь, или посодействовать в продвижении по службе, или… Ну фиг его знает, какие там у Разумовского есть возможности в смысле блата, какие полезные знакомства. Он сам должен все перечислить. А он молчит, гадина, и ждет, когда Михаил сам назовет цену своего молчания.
– Ничего вы мне не должны, – буркнул Михаил. – Мы не на базаре, и я с вами не торгуюсь. Я всего лишь забочусь о своей семье. И еще одно: Лариса не должна знать, что я с вами разговаривал и что мне все известно.
– Этого вы могли бы и не говорить, – чуть насмешливо ответил Лев Ильич. – Если речь идет о душевном покое Ларисы, то подобная информация на пользу явно не пойдет. Через месяц я еду в Чехословакию на международную конференцию. Что вы хотели бы получить от меня в качестве знака внимания?
– Я не нуждаюсь в вашем внимании! – с деланым негодованием воскликнул Михаил. – Я забочусь…
– Ну-ну, Михаил Андреевич, – невозмутимо перебил его Разумовский, – не надо пафоса. Вы проявили благородство по отношению к Ларисе и ко мне, вы взяли на себя обязательство хранить покой и вашей семьи, и моей тоже. Соответственно, я должен вас чем-то отблагодарить. Это совершенно естественно. И поскольку ваше обязательство носит долговременный характер, а не разовый, то вы наверняка рассчитываете, что моя благодарность не окажется однократной и не ограничится одним знаком внимания. Так чем я могу быть вам полезен?
Ах, как хотел Михаил, чтобы его собеседник кинулся обрисовывать сферу своих возможностей! Я, дескать, могу то, могу это, у меня есть знакомые там, и вот там, и еще вот здесь… Тогда получалось бы, что он предлагает и даже навязывает, а Миша милостиво соглашается принять. А в том виде, в каком вопрос поставил Ларкин хахаль, выходит, что Губанов не то что выпрашивает – просто-таки вымогает. И что ответить?
Он не нашел ничего лучшего, нежели скупо бросить:
– На ваше усмотрение. Если вы сможете оказаться мне полезным, буду только рад.
Собака снова нашла интересное для длительного обнюхивания место, и Разумовский остановился. Если бы они продолжали идти, Миша мог был делать вид, что ему тоже нужно именно в ту сторону и он просто идет рядом. Стоять вместе со Львом Ильичом и молчать – как-то глупо выглядит, словно Губанов – жалкий проситель, который униженно ждет, когда же высокий покровитель изволит слово молвить.
Михаил потоптался несколько секунд и понял, что нужно уходить. И не забыть вежливо попрощаться. Он нащупал в кармане заранее заготовленную бумажку со своим номером телефона, вытащил ее, протянул Разумовскому.
– До свидания, Лев Ильич, мне пора, дел много. Буду нужен – звоните.
– Всего доброго, Михаил Андреевич.
Проснувшись утром, Петр подумал, что день, наверное, пройдет впустую. Жаль. Уже завтра Николай Андреевич будет ждать продолжения разговора, и хотелось бы собрать побольше информации, чтобы сформулировать новые вопросы. Конечно, теперь есть записки и интервью судьи Екамасова, но это не то поле, на котором можно разгуляться, ведь Губанов не был на суде и вряд ли сможет что-то новое добавить или как-то прокомментировать мемуары.
Он не успел расстроиться по-настоящему, потому что пришло сообщение от Каменской: «Нашли сына Садкова. Интересно?» Петр тут же перезвонил.
– Вы еще спрашиваете! Конечно, интересно, – возбужденно заговорил он и тут же спохватился. – А сколько ему лет?
– Зрите в корень, Петя, – засмеялась Каменская. – Ему чуть за пятьдесят, то есть в восьмидесятом году он был вполне сознательным и должен помнить своего отца. Все данные сейчас пришлю. Не бог весть как много, но если взять ноги в руки, то разыскать вполне можно.
Данных было и впрямь небогато, не в пример меньше, чем по внучке судьи, но Петр последовал совету Каменской и с ногами в руках нашел Валентина Евгеньевича Садкова во время обеденного перерыва, который тот, будучи начальником отдела в небольшой логистической компании, проводил в ресторане рядом с офисом. Садков-младший, крупный вальяжный мужчина, был не очень доволен тем, что ему помешали насладиться обедом в обществе коллег. Это было слышно по его кислому голосу, когда Петр договаривался о встрече по телефону.
