– Ты не понимаешь ни хрена. – Садков внезапно перешел на «ты», видимо, утомившись от собственной напускной вежливости. – Думаешь, мать поверила в эти байки про то, что папаня погиб при исполнении служебного долга? Да ни фига! Его же Галькин бывший любовник грохнул из ревности. Ну, тот, которого она бросила ради нашего папани.
– Чей любовник? – недоуменно переспросил Петр.
– Галька – это та секретарша, с которой отец замутил. Мать отлично знала об этом и мне сказала, и бабушке, а когда сестренка подросла – так и ей тоже. Но в прокуратуре же не могли во всеуслышание признать, что их следователь принял приговор из-за бабы, вот и выдумали для всех красивую сказку, мол, служил делу правопорядка и пал от рук злодеев. Мама и людям так говорила: соседям, подружкам, сослуживцам на работе. Все должны были считать, что она вдова героя, а мы – дети героя. Но в семье-то правду знали. Так что для твоей книги папаня не подходит. Его убийство – чистая бытовуха, никакого героизма. Про него не скажешь, что пал на боевом посту.
– Все равно я не понял, почему вы переехали из Москвы в Псковскую область.
Принесли десерт и кофе. Валентин Евгеньевич немедленно отхватил ложечкой огромный кусок шоколадного торта с шапкой взбитых сливок. Петр наблюдал за ним и с удивлением замечал, как из-под хорошо сшитого темно-серого костюма начинает вылезать малиновый пиджак. Точно так же, как из-под облика вальяжного и успешного бизнесмена выползал хамоватый бандюк разлива 1990-х годов. «Никакой ты не начальник отдела, – думал Петр, глядя на Садкова. – Ты на самом деле хозяин фирмы-отмывашки, через которую прогоняются криминальные деньги и которую записали на кого-то совершенно левого. Может, даже на твою жену или сестру. Мол, я не владелец, я всего лишь наемный управляющий, с меня спроса нет, ничего такого не знаю, не ведаю. Корчишь из себя крутого и делового, носишь дорогой костюмчик, обедаешь в навороченном ресторане, а как был пацаном из подворотни – так им и остался».
Судя по тому, что и как рассказывал Садков, прошлого своего он нимало не стеснялся. Напротив, казалось, даже хотел похвастаться, вот, мол, я какой, из грязи самостоятельно выбился в князи.
– В Москве все материны знакомые знали, что папаня с нами не живет. И соседи знали. Как такое скроешь-то? А в поселке под Псковом легко можно было всем втереть, что у нас была идеальная семья. Ну и насчет героической гибели тоже, само собой. Здесь, в Москве, кто не знал, так в любой момент мог узнать, кто на самом деле папаню убил, в прокуратуре и в милиции тоже люди работают, языками мелют направо и налево. Но до Пскова точно не дошло бы. Вот потому и уехали. В поселке с нами носились как с писаной торбой, маму сразу завучем в местную школу взяли, меня жалели. В общем, житуха была хорошая. – Садков мечтательно улыбнулся. – Лет в четырнадцать у меня приводы начались, я ж нормальный пацан был, не ботан какой-нибудь, так в милиции ко мне с сочувствием относились, в школу не сообщали и мать не дергали попусту.
Он помолчал, и на лице проступила искренняя печаль.
