- А ты, паря, чуткий больно, да вот страшный, - сказал мужик. Узнал, как звать мальца.
- Дорожные у нас прозвища, похожие. Пересекутся они еще. Свидимся перед тем, как пойдешь к востоку... При мне побудешь. Помни Гришку! - И ушел мужик, говорили, по святым местам, дальше...
Еще было, уже отроком: ловил с товарищами сомов в реке. Ловили на протухшую мышь - хотели вытащить совсем большого. И вытянули! Сом был огромный, едва не в сажень, мотал хвостом. И почуял Спиридон что-то в себе новое, потянуло у него в нутре необычно… Но и было в нем сознание неправильности, неоконченности важного и приятого чего-то. Главный из их пацанской ватаги, рубаха парень, вожак, взял дубину и, рисуясь, стал мозжить сому голову. Убили, а потом пошли купаться. Остался только Спиридон. Со смертью сома тяжесть внутри него перестала быть тревожной и разлилась какой-то нарастающей приятностью. Внизу все закипело, и парня затрясло в первом его оргазме. Потом было мокро, стыдно... Спиридон нырнул с разбегу в реку, как был, в портках, рубахе... И когда вылез из холодной воды, все это, странное, было уже частью забыто, а скоро забылось и вовсе, чтобы лежать где-то на дне памяти, в самом темном ее омуте, как в реке - сом...
Потом уже и женился он, и жена понесла, а была она девка не видная, тихая, взятая больше для хозяйства: к корове - доить, к огороду - копать, ну и чтоб брюхатилась - для делания наследников... Вот и отправился Спиридон в уезд, за фельдшерицей. Чтоб помогла жене рожать.
Зашел в городишке на тихий, спящий рынок прикупить мелочей, а там - цыгане! Отмахивался от них мужик, - а был он прижимист, - но зашумели, закрутили его цыгане, и одна, вся в ярком, метущемся по земле, черная, стала гадать ему аж за целковый. Но, глядя в ладонь, пошла пятнами, загрыготала на своих непонятно, те и затихли, косились только... А Спиридону сказала непонятное:
- Рыбий суженный, Рабье зеркало,
Дед Большой Воды....
Воды черные, навь летейская,
Всех проглотят нас смертью быстрою,
Лишь дите пройдет светлой искрою.
Светлым ангелом до падения,
Тем, кто принесет в мир затмение.
Была сильно напугана, целковый, однако, взяла. Вслед прокричала: «Пускай тебе, ирод, пурпурные щенки гадают!» Ушел от цыган Спиридон в расстройстве духа, но быстро все забыл.
Вот и все, что надо помнить o жизни Спиридона. Хозяйство росло, жена Ольга рожала исправно. Рождение новых детей радовало Спиридона, как и рождение новых телят - прирост хозяйству! Вот только сын, что родился в одиннадцатом году, Володька, как-то по-особому выделялся родителем. Был любим, и пугало это чувство отца чужеродностью своей. Держал он Володьку в сердце. А жена нaрoжала шестерых - четырех сынов да двух дочек - да и забылась вовсе, как одна из скучных, но полезных вещей сложного крестьянского хозяйства...
Так и жить бы Спиридону - долго, скучно - и скучно умереть, кабы не война. Мужик рассудительный, немцев он уважал и боялся. Воевать с ними не хотел. Хозяйство у него было сильное, и денег, чтобы сунуть кому надо, мужик собрал просто. Но в селе оставаться было нельзя. Рассудив, что жена выдюжит на хозяйстве, всего не разорит, засобирался Спиридон аж в Москву, рассудив здраво, мол, там его, убежавшего от войны, вовсе не найти. Душевно простился с сыном, которого любил не своей, а чьей-то другой, яркой и светлой, любовью, поэтому, может, и отдалял от себя, был строг, не привязывался. Прочих детей велел растить.
И вот он в Москве. Суеты большого города не испугался, копейку имел. Задумал прибиться к чистому, далекому от крестьянского делу. Ну и солидного, а главное, непьющего мужика все хотят! И вот уже Спиридон - половой в трактире Котова, трактире серьезном, на внушительного клиента. Хаживали и офицеры при аксельбанте, и купцы первой гильдии, и привередливый немец заходил... Все потому, что если вечером там была всегдашняя московская, ухарская удаль, с пьяными слезами, битьем морд и щипанием сомнительных дамочек, то днем там редкостно кормили! Подавали кухню русскую и малороссийскую, не брезговали и европейской... Да готовили с душой! Днем туда уважаемый клиент и шел. Гильдейский купец и заслуженный гражданин, одариватель церквей и восторженный монархист Семен Григорьевич Котов - до крещения Самуил Гершевич Кацнельсон - готовить любил и умел! И знатоков приваживал. Работать в подобном месте было для Спиридона почетно, там он стесывал с себя дремучую крестьянскую посконину, будучи, однако, мужиком неглупым, галантерейность городскую не изображал и пользовался уважением. И между делом учился и учился готовить разные яства. Знал - понадобится. А вот любить его - не любили. За глаза цвета холодной воды, за тихий голос без выражения... За общую никаковость, отсутствие всего того, что и делает человека интересным для товарищества.
