В жилье себе Спиридон снял комнату на Стрелке, в квартире вдовы топорника пожарной охраны мещанки Ложкиной. Ложкина Антонина была баба не шибко красивая, но здоровая, как крестьянская корова при хорошем уходе. Муж ее, топорник, не сгорел героически на пожаре, а замерз пьяным в крещенский мороз, квартала не дойдя до дому, что оставило вдову и вовсе без пенсиона - пробавлялась скромным процентом с накопленного и сдачей одной из комнат в невеликой своей квартире. Замуж Антонина больше не хотела, дочь свою услала в Петроград, на акушерку учиться, и жила себе. Спиридон поселился у нее на полный пансион, что кроме еды включало постирушку с уборкой, а по неписаному договору - еще и постельные шалости пару раз в неделю, к чему оба относились физиологически, и за что Спиридон доплачивал особо.
Денег хватало, еще отсылалось что-то в деревню, жене. На Володьку. По нему скучалось, но в меру. Странная для Спиридона любовь к сыну на расстоянии подернулась ряской, заснула. И стало без нее только спокойнее. Увлечений не было.
Вот разве что... Перед тем как погрешить со своей Антониной, шел Спиридон всегда на Рыбный рынок, что на Пятницкой. Первый раз попал туда случайно, по делам трактирным, и долго ходил меж рядов, любуясь разложенными, как на банных палатях, жирными тушами осетров и белуг, волнующе красной форелью, нежно влажными сомами... Мелкая рыба его не заинтересовала, как, впрочем, и живая, плещущаяся в гигантских рыночных аквариумах. В затмении Спиридон добежал до дому, где немедленно завалил Антонину и валял ее до полуночи.
С того дня и повелось: раз или два в неделю, перед грехом, хаживал он на рынок, грел себя... Над этой своей привычкой, впрочем, он не думал, не желая видеть в ней странности. Так и текла жизнь московской речкой Яузой, на непрозрачной воде которой и волнения не бывает никогда, если не кинуть в нее большой камень...
Таким камнем упал в жизнь Спиридона Григорий Распутин.
Распутин Григорий Ефимович частенько бывал в Первопрестольной по делам, и ничего странного в том нет, что, любивший хорошенько поесть, он оказался в Котовском трактире. Увидев там Спиридона, поначалу обомлел, а потом наблюдал уже долго, по-умному, с прищуром. Дернул наконец за рубаху, спросил:
- Эй, а ты не из села Энского, Тверской губернии? Помнишь ли мужика-странника?
Не узнать в этом сорокашестилетнем мужчине тогдашнего молодого, в общем, парня, лишь показавшемуся дядькой совсем еще тогда крохотному Спиридону, мешал черный густой волос и черный же глаз. Страшный.
- Узнал я тебя, дядька, видный ты, такого как не узнать? - сказал ему Спиридон.
- Я - человек сейчас для всей Расcеи видный!
Распутин был горд узнаванием, собой, ведь был он на пике силы своей, но как-то и тревожен.
- Садись, обскажи, как сам жив?
Спиридон сидел за столом, чего делать по половой своей должности не мог, смахивая рушником невидимую пыль, рассказывал о жизни своей в селе, в городе... Распутин слушал и, вовсе не слыша жужжание случайного и неинтересного, в общем, мужика, натужно пытался вспомнить, что же увидел в нем, еще ребенке, такого, не дающего сыто успокоить душу. Вспомнил сначала прозвище, а потом и все. Передернулся, зажал в кулаке бороду:
- Проси у жидка расчет, при мне теперь будешь! Так оно спокойней...
Григорий Распутин был Очень Хорошим Плохим человеком. А еще он иногда видел будущее. Водилось за ним много чего и проще: лечить мог понемногу, иногда говорил со зверьем... Человечишка же был он - дрянь, знал это, и этой дряни своей боялся, прозревая, что, простой тамбовский мужик, он поставлен кем-то - а Богом ли? - подпорой Российской короне и всему государству. Гнилой подпорой. И видел он в себе гниль эту да дрянь, понимал, что не исправить уже себя, пытался много раз, молил о силе, о вере, и еще грешил в молитве, умоляя избавить от чаши сей. Богохульство! И страх опять. И чтобы убить страх - опять всю ночь горят окна, что во двор дома на Гороховой, поет граммофон, звон, бабий визг, лай матерный...
Он знал, что погибнет все, и погибнет вслед за ним. И заставлял себя жить, а жить мог только премерзко. И отвращение к себе множило мерзость его жизни. Он знал, что разносит заразу. Охаживая фрейлину Анечку Вырубову, видел мнущийся железнодорожный вагон, инвалидное кресло и Петропавловскую крепость, аресты, опять аресты и долгое, безнадежное монашество. Похабство с Императрицей российской ничего не стоило его совести. Бормотал неразборчиво, валяя по кровати:
- Лучше, чай, ипатьевского подвала?
- Что ти гофорищ, мой мущик?
- Ничего, Сашка, ничего...
Ничего Гришка не мог, только прожить подольше да не отпускать от себя бывшего кошкинского полового, Спиридона. Взял его с собой в Петроград.
