Спиридон и не думал сопротивляться чужой воле. Зачем, когда все само себе идет, и прирастает деньга, и жизнь продолжается, пусть и шумная, хлопотная, но познавательная? В Петербурге, на Гороховой, был он вовсе никем, что видом своим пресным только подчеркивал, да и Григорий Ефимович его не жаловал, смотрел сурово, а то и с опаской. Но держал совсем рядом. И через близость эту к кумиру перепадали Спиридону всякие бенефиции. Со смешком, с косой улыбкою, но - кто руку для пожатия протянет, да рука та от плеча с эполетами, кто, свысока вроде, но попросит о чем, да притом поднесет ассигнацию, как на чай, да где это виданы такие чаевые? А какая и, разодолжившись, в постель к себе позволит устроиться, из жалости как бы, физиологически, да знал он - будет к утру просьба... Лишь беспутная Вырубова Анька была с ним проста за так, как и, впрочем, со всеми. Спиридон считал ее бабой глупой.
Там же, у Распутина, и встретил его непростой человек, Жамсаран. Как тайный лама тибетского мистического общества «Зеленый дракон» он должен был узнать и убить такого, как Спиридон, сразу, не спросив имени. Далеко, на Востоке, ученики Жамсарана натаскивали Стражей узнавать и убивать таких, как Спиридон, но - Жамсаран был давно крещен и звался Петром Бадмаевым, а в крестных имел самого Александра III. Но - Жамсаран лечил царскую семью, был женат на русской из хорошего дворянского рода и был принят в лучших домах. И он был очень стар. Этому крепкому на вид мужчине с аскетичным, но очень интеллигентным лицом перевалило уже за сто лет. И Жамсаран отступился. Увидав Спиридона, плюнул в него, выбежал, хлопнув дверью. Вскоре под каким-то предлогом рассорился с Распутиным, чтобы не бывать у него никогда.
Он себе этого никогда не простит. Умирающий от голода в Чесменском лагере страшного двадцатого года стодесятилетний ветхий старик будет непонятно молить всех о прощении...
Однажды случилась с Распутиным падучая, а никого рядом возьми да и не окажись. Лишь секретарь его да приспавший в гостевой Спиридон. Лежа на полу, пуская уже ртом пену, Григорий был еще в уме. Кричал на секретаря:
- Уйди, Симонович, ювелирная твоя душа, в пекло, в Африку иди, жарься там до ста пяти годов мафусаиловых! Жид ты, христопродавец, хоть и люб мне...
Отогнав секретаря, Спиридон уселся на Распутина, силой своей невеликой сжал тому руки и уткнулся глазами своими в чужие, черные, - как черной бывает тоска перед смертью, - Гришкины глаза.
- Умру я, и все здесь погибнет. Все будет гореть огнем. Огонь... Огонь, но не вода еще... Вода страшнее, позже придет, через тебя... Стылая, летейская... Как та, в которую я уйду. А ты уж иди теперь на восток, не остановить мне тебя, нет. Ничего мне не остановить... Все тебе пурпурные щенки нашепчут. А малец, чего уж, хороший малец, ни в чем не виноват, пускай растет...
Все это бормотал Распутин быстро, дергано и захлебнулся, наконец, пеной своей, закашлял. Корчился потом недолго да и успокоился во сне. Проснувшись, был тих, благостен. Ел чай с баранками. За чаем сказал Спиридону:
- Нешто тебе тут. В Москву поедешь. К купцу одному. Там сиди, пока я жив. - И себе под нос, оправдываясь, - А что я могу, ничего я тут не могу.
Удивляться Спиридон не умел, жизни не боялся из отсутствия всяческой фантазии, и всех дел у него оставалось - закупить на скопленные ассигнации цацек с крупными бриллиантами, - тут помог секретарь Гришкин, Симонович, по специальности своей, Киевской еще, ювелир, - да зарыть их кладом за дачами на Стрельне. Пожитков у него было - в саквояж. Еще была записка к известному уже нам купцу Синебрюхову: «Прими. Работу дай, пусть подле тебя будет. Твой он. Григорий».
А там и Московский поезд повез Спиридона в начало нашей истории.
ГЛАВА 2
Итак, в августе года от Рождества Христова одна тысяча девятьсот семнадцатого, года, в который кончится многое, а что-то и начнется, да к добру ли, - бывший старший приказчик, а ныне просто никто, Спиридон оказался в Петербурге во второй уже раз.
Многому выучил его в Москве купец второй гильдии Синебрюхов, в тайной жизни своей - опальный шаман Алтайского Черного Круга, Великий Кама Канды-Унген.
Спиридон учился прилежно, но без охоты. Синебрюхова боялся крепко - видел, что тот может. Знаний же получаемых не боялся он абсолютно. Даже малой крохи воображения не имел мужик, чтобы не убояться тех заповеданных даже для высших шаманов знаний, за попытку прикоснуться к которым был вырезан весь Черный Круг до последнего камы. С женами, детьми и собаками. Вырезали принадлежащие камам-шаманам стада маралов и оставляли голодным горным волкам. Старались вырезать саму память, и это удалось. Почти.
Но знание нельзя убить, даже если оно того и заслужило. Знание о том, как подселять мертвых к живым, воровать беды в нижнем мире, о том, как убить врага семь раз, и о том, как вынуть душу...
Еще знание о Большой Воде, которая смоет все.
