– Ублюдок! – Проревел Туз, вскочил на ноги, как на пружинах, забыв про колено, замахнулся, но тут же получил по роже прикладом М14, да так, что, отлетев на фунт, упал в грязь. По силе его будто сбила машина, аж в глазах потемнело.
– Тихо! – Властно рыкнул Харрис, положив руку на винтовку «Праведника». – С какой он ямы, брат Кристофер? – Бородач направил винтовку на Туза и процедил сквозь зубы.
– Из пятой.
– Замечательно. – Харрис ещё раз осмотрел каждого из ряда Туза, указал свите на изможденного и окровавленного бойца «Патруля».
– Брат Кристофер, сопроводи Кори в церковь. Пусть тоже посмотрит на ритуал. – Свита Харриса взяла под руки бойца и направилась к церкви, Харрис за ними. Бородач ещё несколько раз ударил Туза по почкам ногами, для профилактики, а потом повел того под дулом туда же.
У входа опять была толпа, но она с благоговением расступилась, как только Харрис показался из-за угла. Изнутри церкви валил сизый дым наркоты. На стенах и потолке свисали подсвечники из черепов, в которые были вставлены ярко горящие свечи. И Туз очень сомневался, что они были сделаны из свиного жира. Здесь было просторно, никаких скамей или кресел, даже иконостаса не было. Внутри было около пятидесяти бритых на лысо послушников в белых робах, смирно сидящих на коленях. Они были разделены на равные группы по 10 человек, если понятие «человек» к ним ещё применимо. Они дышали часто и глубоко, будто только что пробежали марафон. В руках они сжимали ритуальные кинжалы. Воздух был тяжёлый и тягучий, как в июльский полдень на пасеке, только вместо пчел здесь гудели молитвы на латыни. Туз считал себя достаточно крепким парнем в плане дыма. На службе и после он выкуривал по пачке сигарет в день, а по вечерам догонялся травкой. Его лёгкие справлялись даже с самокрутками Уинслоу, но сейчас Туз закашлялся, как шестиклассник за гаражами, впервые затянувшись. Хотя, может это все ещё из-за газа. Харрис жестом остановил бородача и указал ему стоять в центре. Тут же Туз получил прикладом по больному колену, чуть охнул, и опустился на обшарпанный деревянный пол.
Харрис прошел к возвышению, где раньше был иконостас. Несчастного поставили на колени ударом под дых и по коленям к остальным четверым несчастным. Руки им связали за спиной и, судя по всему, сзади них, в полу было специальное крепление, куда провели верёвки и затянули узлы. Харрис вышел в центр алтаря, воздел руки к верху, обнажив надписи у него на предплечьях. Его голос влился в общий гомон молитв. От удушающей, всепроникающей наркоте, загробных, гипнотизирующих, словах на мертвом языке у Туза закружилась голова, он почувствовал, как он теряет контроль над телом. Как будто он выжрал литр самогона без закуски и все чувства вдруг обострились. Каждое услышанное слово или звук- протяжной расскат грома. Каждое прикосновение к деревянному полу, и он чуть ли не мог различить волокна древесины по отдельности, а звуки окатывали его тело, будто бы вода. Каждый подъем головы- резкий прыжок в стратосферу. Каждый незначительный взмах рукой- и он бы оторвался от земли, как испуганная птица. Ногами он не владел, будто их у него не было. Даже колено, впервые за долгое время, перестало ныть. В желудке вспыхнул огонь, как от разлитой в океане нефти.
Харрис свёл руки вместе, и послушники повторили за ним, только держа в руках кинжалы. Сердце Туза забилось в темпе произносимых молитв, дыхание следовало за ним. Эта часть ритуала была затянутой, прямо как недавний прерванный сон Туза. Он вдруг понял, что испытывает то же чувство страха, как от ночного падения. Темп нарастал, сердце стучало так же быстро, как и его «шеви», несясь по пустому шоссе, в ушах громыхали молитвы, голова кружилась, Туз надеялся, что его вырубит, но нет, он продолжал видеть, слышать и чувствовать всё. Вдруг Харрис провел правой рукой вниз, поднял ее вверх, провел вправо и ушел в сторону. Шатаясь, как пьяные, еле стоя, послушники ринулись к алтарю. Неуклюже преодолев возвышение, их поблескивающие в отсветах свечей кинжалы жадно впились в беззащитные тела жертв. От их воплей огонь ужаснулся и пламя свечей беспокойно задрожало, Туз был оглушен и ошарашен. Клинки перестали блестеть. Вопли не стихали, глухие, чавкающие удары были такими ощутимыми, что Тузу казалось, что режут его. Он упал на деревянный пол, покрытый серо-бурыми, затертыми разводами, а казалось, что провалился под лёд. Он закрыл глаза, но обостренный слух сам писал картину. Резко, рвано, без какой-либо логики, как псих, которому доверили мольберт и краски.
