Стены были не просто обрызганы кровью, они как будто сами кровоточили, в этих багровых водопадах- мелкие, белые осколки костей, ползущие вниз как капли дождя по стеклу. Алые потоки впадали в реки крови, чавкающие под подошвой, хрустящие той же костяной пылью. Может это измождённое сознание Уэйда, а может и отвратительная реальность, но хрусту было все равно на мощнейшие выстрелы 12-ого калибра, и острыми краями он резал Уэйда по барабанным перепонкам, дрожью пробирая его напряжённое тело. От залпов дробовиков зазвенело в ушах, Уэйд шел как лунатик, бессмысленно смотря на истекающие кровью стены, на скрытые ядовитым облаком ноги, которые то и дело натыкались на чей либо труп.
В одном из неожиданно широких перекрестках морпехов настиг оглушительный треск ДШК, прибивший их бетонному полу, укрытому мягким одеялом химического оружия. Лихорадка сыграла свой козырь, и Андерсон с Гарднером, чьи туловища лопнули от попаданий пулемёта, противоестественно рухнули на бетон. Андерсону повезло. Его раненная голова влажной шрапнелью разлетелась на стены и потолок, он ничего не успел понять. Просто отключился в одну секунду. Гарднер минуту бился в конвульсиях, выплевывая в противогаз кровь из уничтоженной грудной клетки. Его лица не было видно, ведь все внутри маски было залито багровой кашей.
Поляк и Уинтерс одновременно выдернули чеку из гранат и из зловещего тумана вылетели два чадящих ужасом цилиндра. Вся огневая мощь станкового пулемёта вдруг утонула в кашле и криках, а финальным аккордом стали очередные залпы ружей, уничтожающие всякую надежду на выживание.
Обезображенные газом тела застилали бетонный пол, как снег зимой на полях. Укрепления из мешков с песком, деревяшками от коек и металлолом окропились кровью. Когда туман касался алых потоков, то кровь как будто сворачивалась. Будто ей не нравилось, что газ дотрагивается до нее. Ещё бы немного и Уэйду показалось бы, что она течет обратно, вверх. Сознание бурлило своими безумными иллюстрациями. Вот уже бетон перерос в какую-то горную породу, с торчащими, словно хищные клыки, зазубринами на потолке. Проход ширился, а на стене, как вены на напряжённой руке, проявлялись рёбра. Словно гонимые облаком яда, укрытые его клубами, морпехи медленно шагали сквозь грудную клетку какого-то древнего Левиафана, погибшего и сгнившего под холмом Северного Вьетнама. Лампы накаливания уступили место беспокойной, дерганой тусклости факелов. Гуки в панике бежали от крадущийся за ними смертью, безумно стреляя назад, а морпехи, без каких-либо эмоций шли напролом, шарахая из дробовиков и ПП.
Морпехи попали в чрево мертвого чудовища, которое даже после смерти продолжало испытывать голод. Переступая через тела чурбанов, отряд вдруг наткнулся на червоточину, масштаб которой мозг Уэйда не мог рассчитать. Факелы были слабы, что искры костра ночью, и они были не в силах осветить и долю размеров ямы. Яма же была желудком Левиафана, в котором медленно переваривались тела морпехов «дельта 1-2», «1-3», и несчастные с «1-1». Сожжённые, застреленные, зарезанные, взорванные. Все бесцеремонно свалены в кучу, брошенные в чрево древнего титана как жертвоприношение. Тела сгрудились в одну зловонную, разлагающуюся гору, Эверест страдания и смерти, достающий до потолка чрева. У Уэйда все затряслось внутри, как при сильном ознобе. Паника стремилась сорваться с его дергающихся, синих губ. Он что-то безмолвно шептал, сам не понимая что. Ему было страшно. Трупный смрад смешался с кислым ароматом химии, врезав по мозгу здоровенной кувалдой так, что хотелось проблеватся. Снять душащий противогаз, отбросить его с отвращением и опустошить желудок. Но остатки разумности не дали Уэйду этого сделать. Понятно теперь, почему гуки особо не трогали их отделение. Они воевали с остальными морпехам, не обращая внимания на какое-то отделение где-то там, в глубине душных тоннелей.
Гранат оставалось мало. Чурбанов настигла мгла возмездия, вывернувшая их лёгкие наизнанку, залив их кровью пещеру. Автоматы, винтовки, ПП сиротливо валялись у их расслабленных смертью рук. Но туман становился менее плотным. Как будто выходишь из моря на берег и воды становится меньше и меньше. Сквозь звон пробилось вьетнамское, взволнованное щебетание. Оранжевые отсветы факелов и свечей, электрическое сияние фонарей достали из каменной тьмы сотню безоружных, раненых, напуганных вьетнамцев. Женщины, дети, инвалиды. Уинтерс медленно окинул их взглядом. Поляк жёг их своей безумной яростью, еле сдерживаясь, чтоб не выпалить из обреза без приказа. Вдруг к их ногам бросилась… девушка! Та самая, ради которой Уэйд предал морскую пехоту. В руках она держала фигурку забинтованного ребенка, на коже которого проявлялись подсохшие корки ожогов. Она нервно взмаливалась к морпехам, ища сияющими от слез глазами Уэйда, но не могла определить его среди жутких, безэмоциональных масок. Капрал взглянул на нее с отвращением и пренебрежением и тихо скомандовал.
