Истинное всемогущество! Весь он, этот идиот, у неё в кулаке. Станет плясать под её дудку, если хочет получить свой чёртов участок. Мёдом ему там намазано, тьфу. Золото, что ли, искать собрался или нефть качать? Бывают же такие заскоки! Синдром нереализованного желания, так вроде это называется? Вот у её муженька синдром перерос в манию. Хочет он этот участок, спит и видит, с криком просыпается, если снится, что сделка опять сорвалась. Гонка за вечным ускользающим счастьем – мучительная, болезненная, и ничем эту боль не унять, не затмить, придумай хоть тысячу хобби и прочих замен, ни одна из них не покажется равноценной!
– Не делай из меня сумасшедшего, – зло шипел на неё Иван, – ты такая же ненормальная, как и я, иначе не согласилась бы на всё это! Что молчишь, нечем крыть?
– Крыть мне тебя всегда есть чем – матом, – огрызнулась она, – а молчу, потому что подсчитываю, хватит ли у меня «Метрокса» на двоих.
– Если ты, дрянь, вознамерилась убить и меня, сразу оставь эту дурацкую затею, с того света достану и отомщу!
– Так и вижу тебя приходящим из ада, чтобы забрать свой штакетник! Но помни одно, милый: без меня ты никогда не станешь хозяином этого участка!
– Ты какая-то невообразимая тварь! – от злости он сплюнул на землю. – Смотри, как бы самой не пришлось когда-нибудь попросить у меня помощи!
– Какой помощи, Ванечка? Я теперь, может, хоть поживу по-человечески, не как на вулкане. С нормальным мужем, а не с уродом, который рукоприкладством решает любые споры. Что, милый, думал, всё будет, как ты хочешь? Сегодня развод, завтра свадебка? Сегодня отпустил, завтра снова приманил, а я и рада? Фиг тебе.
– Ну и сиди себе с этим лохом бесхребетным, – Иван перестал сердиться. Дразнит его, сука, дурачится. Вернётся, как миленькая, и участок за собой переманит.
– Некоторые, Вань, именно такой вот «лошизм» называют порядочностью. Но тебе и слово такое незнакомо, правда?
И вдруг добавила с усмешкой:
– Обоим нам с тобой незнакомо…
И по этой усмешке можно было понять, что этих людей всё-таки связывает гораздо больше, чем они пытаются показать. Что совместные злодеяния доставляют обоим совместные же удовольствия. За годы брака они устали друг от друга, но снова вернутся в привычный плен, потому что там они оба могут быть собой, признаваться друг другу в пагубных страстях, насколько обоим этого хочется, без риска быть непринятыми и непонятыми. В конце концов, чувства супругов в браке – это проявление стокгольмского синдрома. Один захватчик, другой жертва, иногда – с обменом ролями.
– Эх, сказал бы, что любишь, я бы непременно поклялась тебе в верности, пообещала вернуться и принести в клювике заветные сотки земли.
– Пошла вон, – огрызнулся Иван.
– Любишь ты резкости, Ванечка. А резкий человек должен быть ещё и умным, иначе резкость его не для правды, а сплошная агрессия.
– Пошла вон, – только и повторил Иван.
– И ты не хворай, Ванечка. Но помни: жена из-за тебя убийцей стала.
– И шлюхой. Бывшая жена.
– Вот и поговорили. До новых встреч.
И Алевтина отошла от забора, упиваясь властью. Подумать только, природа наделила её таким изворотливым и хитрым умом, что она может держать на прицеле сразу двух мужиков и при этом получать двойную выгоду. А надо будет – и трёх, и четырёх возьмёт на мушку.
Как радостно видеть, что чёрные планы разлетаются на чёрные осколки. Когда глупому надуманному всемогуществу вдруг противостоит всемогущество истинное, природное. И когда у смешного человеческого всемогущества появляется дефект, который никто не в силах исправить. Злорадствую ли я? Наверное, злорадствую. Как злорадствует зритель, когда в кино неприятный зарвавшийся персонаж попадает впросак.
Некоторые люди готовы утонуть в собственной хандре и утопить всякого, кто, на беду, окажется рядом. Таким людям нравится выискивать поводы для плохого настроения, из всех слов произносить самые печальные, а из всех нарядов примерять именно траурные. Так алкоголики радуются поводу выпить. Они никогда не признаются, что вести о смерти близких вызывают у них сначала вспышку порочной радости: ура, на поминках всегда водка льётся рекой и любую рюмку, даже действительно лишнюю, можно объяснить скорбью. Никто не следит, сколько ты выпьешь, останавливать руку, несущую ко рту порцию за помин души, – неприлично, не по-христиански, что ли. Хотя кто там уже помнит, что и как должно быть по-христиански? Чем более близкий родственник очутился в гробу, тем больше права продолжать неуёмные возлияния, многодневные запои с дебошами, драками и слезами, а любую критику в свой адрес можно пресекать заученной фразой:
– Ты же знаешь, какое у меня горе!