Георгий мял в руках край скатерти. Он снова опоздал. Он хотел продолжить свою речь именно этими словами, признаться в любви, вручить кольцо в торжественной обстановке. А вдруг бы она именно сегодня согласилась? Узнала бы, что он – телефонный Дима, и согласилась?
«Откуда он взялся, этот чёртов другой Дима? – думал Георгий. – И что делать дальше? Вскочить? Закричать? Проорать на всё Заберезье, что люблю? Что жить без Светки не могу?»
Но он продолжал мять скатерть и ждать возможности улизнуть из-за стола.
– Не уходи, мне надо кое-что рассказать, – шепнул Михаил, заметив, что Георгий украдкой поглядывает на часы.
– Ну, продолжай! – Света осмелела и плеснула себе ещё вина.
– Свет, я… Да, я настоящий Дима Ефимов, так меня зовут с рождения, но в Заберезье я приехал не просто так. Я приехал, чтобы… – он кинул виноватый взгляд на Георгия, – чтобы отомстить Ивану.
Михаил напрягся. В свете последних событий и недавней смерти старшего Оладьева Димины слова звучат подозрительно. Но Иван умер на глазах у Марины, официальное заключение – обширный инфаркт миокарда, острая сердечная недостаточность. Никаких поводов считать смерть Ивана криминальной нет. Или всё-таки есть? Отравление? Сердечный приступ можно спровоцировать отсрочено: насыпал горсть таблеток соседу, а сам в город уехал. Но как насыпал? Растворил в воде, подмешал в еду? Марина утверждает, что Оладьев с Ефимовым вместе не обедали. Да, жилец соседкин приходил, общались, помогал иногда по мелочи, но за стол совместно не садились. Иван за пределы участка выходил редко, с момента появления Димы и до смерти почти всегда был на виду у Марины. А если Иван уходил в сарай, то оттуда непременно слышались звуки топора, молотка или электрорубанка. В сарае Иван никогда не принимал пищи и не пил воды… Это всё Миша выспросил у Марины, так сказать, по-добрососедски, даже не как участковый, дела по поводу смерти Ивана никто возбуждать не планировал, всё ж ясно. А теперь выходит, что стоило? Галя, конечно, сразу же «натравила» Мишу, как только узнала, что в Светином доме поселился какой-то подозрительный тип. Миша приехал, посмотрел на подозрительного типа, распознал в нём типа неподдельно влюблённого и успокоился. Ни на одно фото из ориентировок парень не был похож, сигналов о мошенничестве из соседних деревень в это лето не поступало, бизнес у Дмитрия чистый. Воспитательные беседы Галя могла проводить и сама, а разрушать чужое счастье в обязанности участкового не входит. Света совершеннолетняя, имеет право сожительствовать с кем захочет. Выходит, не распознали всё-таки преступника? Дали ему довести до конца коварные замыслы?
– Я сын первой жены Ивана. От нового брака, – говорил между тем Дима, – но мама часто рассказывала мне о случившемся выкидыше. И о том, что к этому выкидышу привело… Мать по этому нерождённому ребёнку до сих пор убивается… Шутка ли, в июле 1982 года младенца ждали, а рана у неё до сих пор не зажила! В этом году мать опять плакала, всё причитала: «Димочка, твоему несостоявшемуся брату или сестре могло бы тридцать пять лет исполниться…» А мне самому в октябре тридцатник стукнет, захотел я себе подарочек сделать, так сказать, все долги взыскать к празднику. Вот и стал выяснять, где сейчас Иван Оладьев живёт да чем занимается… Мне-то он, конечно, ничего не должен, а вот матери моей жизнь испортил, я решил, что пришло время расплаты.
«Вот чёрт, – подумал про себя Михаил, – а ведь мысль проверить родителей Дмитрия была! Косяк… Эту информацию получить легче лёгкого. Тут же появились бы данные о связи матери Дмитрия с Оладьевым… И тогда был бы повод пообщаться с Ефимовым построже…»
Невнимательность – ещё один дефект всемогущества. Или просто судьбе было угодно, чтобы сложилось всё так, как сложилось?
– Я решил, что приеду в Заберезье, сниму дом по соседству, подружусь с Иваном и однажды отомщу ему за жестокое отношение к моей матери!
Дима посмотрел на Мишу – прямо и открыто:
– Успокойся. Не убивал я Оладьева. Догадываюсь, о чём ты подумал. Ехал мстить, да. Убивать ехал, если хотите. Но не учёл свой характер. Не коварен я по натуре, долгие зловещие планы вынашивать не умею. Исподтишка ничего делать не могу. В морду дать – это запросто, но старших не бью, не так воспитан. Посмотрел на этого Ивана, пообщались. Мать по ребёнку плачет порой, а про первого мужа всегда с придыханием рассказывает, боготворит, даже, кажется, до сих пор любит. Хочет ли она, чтобы я ему мстил? Обрадуется ли, если я приду и скажу: мам, я твоего Ивана убил? Не обрадуется. А если сяду за убийство, только хуже сделаю. Никто счастливее не стал бы, тогда в чём смысл?
– Если бы все преступники были такими сознательными, я и мои коллеги остались бы без работы, – хмыкнул Миша.
Он чувствовал: Дима не врёт.
– Я не преступник, – мягко поправил Дима, – но виноватым себя в смерти Ивана считаю. Потому хотел при всех покаяться. Мысли допускал нехорошие. Со штакетником и кровлей неловко получилось. Сам наобещал, а потом по работе закрутился. Может, верни я Ивану деревяшки и железки, так по-другому бы всё сложилось.