– А ты не слишком раскомандовалась? – Света резко поднялась. – Тебе не приходило в голову, что ты распоряжаешься в моём доме? Ты всем дашь задания? А ты не забыла, что это моя дача? Я не позволю здесь никому раздавать указания! Я сама знаю, как и что мне делать. Здесь не будет никакой детской фермы. Здесь буду жить я. И Дима!
Дима затравленно посмотрел на Галю с Мишей и чуть заметно пожал плечами: мол, воля хозяйки, я не смею спорить.
– Свет, ты перенервничала, устала… – пробормотала Галя.
– Вызовите себе такси и уезжайте, встреча окончена. Меня тоже порядком заебала ситуация с этим участком. Я столько лет варюсь уже в этой змеиной похлёбке! Проваливайте! Отныне этот дом для вас закрыт!
– И участкового не пустишь? – Миша ещё пытался обратить происходящее в шутку.
– Участкового пущу, если он предъявит документы, а не станет клеиться ко всем подряд в моём доме!
– Знаете что? – Галя вдруг закричала. Внутри у неё сделалось горько. Сильнее обычной боли только боль внезапная (оттого и взвизгнешь, бывало, когда, например, молнией куртки подбородок прищемишь). А Галя от сестры удара под дых не ожидала. – Меня тоже всё задолбало! В этом доме я всегда была в статусе служанки! Мне надоело всех обслуживать, уговаривать, помогать, советовать, готовить, стирать, убирать! Плевала я и на этот дом, и на тебя, моя вконец оборзевшая сестрёнка! Ферму я и в другом месте устрою – участков в мире тьма-тьмущая! Пойдём, Миш, такси вызовем по дороге, в этом доме я ни секунды больше не останусь. Второй раз гонят, значит, так тому и быть! Третьего не допущу!
Галя ушла, хлопнув дверью ещё громче, чем Георгий. Миша вышел следом, не прощаясь.
– Они контейнеры забыли… Из-под салата… – Дима потёр лицо ладонями.
– Мне, кроме тебя, никто не нужен, – прошептала Света.
– Что? – после криков и шума Дима не расслышал шёпота.
– Я отрекаюсь от всех и всего – ради тебя, – громко сказала Света. – мне, кроме тебя, никто не нужен.
«Потому что ты – папочкин посланник», – добавила она мысленно.
– А… Да… – Дима смущённо кашлянул, он не привык к сантиментам. – Мне… тоже… кроме тебя…
Думается, ответ его был искренним.
Странные и непонятные фокусы выделывает с человеком чувство вины.
Светлана зачищала круг общения ради Дмитрия. Она считала это актом искупления вины перед отцом. Чувство вины не оставляло её с самых похорон, проникало в неё всё глубже с каждым прожитым днём, то утихая, то возникая с новой силой. Избавившись от вещей отца – насколько это было возможно, – она стала корить себя за опрометчивый поступок. Теперь ей казалось, что одну из комнат деревенского дома необходимо было переделать в музей, посвящённый Евгению. Но вещей уже не вернуть, первозданную обстановку – тоже: так успокаивала себя Света, но вина не отпускала.
«Не звонила, не приходила, не навещала в больнице, не искала возможностей помочь… А последними словами, сказанными друг другу остались: ты мне больше не дочь, а ты мне больше не отец».
В пику чувству вины Света лелеяла в себе чувство ненависти к отцу. Звала его мысленно предателем, припоминала каждую сказанную фразу в выгодном негативном свете.
– Ты ведь будешь со мной всегда-всегда, правда, папочка?
И отец говорил:
– Да, всегда-всегда.
И обманул. Исчез, оставив её одну разбираться с домом, соседом, огородом и туалетом. Вот такой дефект всемогущества: мы сильны, пока за нашей спиной стоит ещё чья-то сила. И почему-то мы не приучены винить собственную слабость, но возлагаем большую ответственность на эту утраченную силу.
Когда в жизни Светы появился Дима – настоящий, а не телефонный, – в Светиной душе будто сошлось в одной точке несколько лучей. Мамочка хотела домик, значит, Света будет беречь его, папочка прислал взамен себя другого человека, который будет создавать для Светы привычные тепличные условия, значит, и она, Света, должна этого человека сберечь. Дмитрий Ефимов – это её, Светин, личный монастырь. Пока она с ним, она искупает вину. Она никуда его не отпустит, потому что неизвестно, что будет, если Дмитрий вдруг уйдёт к другой. Поэтому никаких «других» рядом быть не может. Они должны замкнуться друг на друге и жить вдвоём!
Света решительно позвонила Георгию.
– Больше никаких телефонных разговоров! Надеюсь, ты это понимаешь. И не подходи ко мне в деревне. Если случайно встретимся, проходи мимо, будто незнакомы.
– Ты остаёшься с… ним?
– Да.
– Но он пришёл, чтобы убить моего отца! – Георгию хотелось сказать именно это – от обиды, досады… Или он и впрямь считал Дмитрия убийцей, не успевшим завершить задуманное?
– Ты прекрасно знаешь, что Дима не убийца!