— Я стал громоздить преступные планы, чтобы найти лучший способ отодвинуть Аиду от любой возможности в будущем быть задействованным лицом в нашем наследии, не обижая своего больного отца. И в этих преступных планах, которые роились в моём мозгу, смерть представала лучшим решением вопроса. Поэтому как убрать её, не причинив страданий больному, которого я желал предохранить от этого? Не было бы желательным очернить её в глазах отца, чтобы он ни в чём не страдал в отсутствие женщины, которую я осуждал на одиночество? В молчании и тени я ткал это полотно, ожидая благоприятного случая… Приглашённый вместе с супругой на какой-то общественный праздник, отец позвал меня и настоял на том, чтобы я сопровождал Аиду, как бы представляя её авторитет. Впервые я с удовольствием согласился. Теперь я хотел получше узнать её чувства… В моём сознании созрели зловещие намерения. Так, на протяжении этих радостных празднеств я познакомился с Армандо, кузеном моей мачехи, за которой тот ухаживал, когда она была не замужем. Армандо был молодым человеком, ему было больше лет, чем мне, он был растратчик и хвастун, тративший своё время на женщин и бокалы игристого вина. В противоположность своим привычкам, я предложил ему начать задуманное мной любовное общение. Нравственно господствуя над положением своего отца, я прилагал с этого времени все свои усилия, чтобы приобщить его к нашему дому, предоставляя ему самый обильный возврат к сближению с существом, в которое он был влюблён несколько лет назад. Пляж, театр, кино, а также различные прогулки были теперь нашими обычными занятиями, в течение которых я умышленно тянул обоих кузенов в объятия друг друга. Аида не отдавала себе отчёта о моих замыслах, и, хоть и сопротивлялась более года галантности моего спутника, всё же уступила его постоянным атакам. Я сделал вид, что ничего не знаю об их отношениях, пока не смог привести отца к тому, то он стал прямым свидетелем этого. И придумывал игры и развлечения, чтобы удерживать соблазнителя в нашем доме. Я добился его абсолютного доверия до такой степени, что стал использовать его как важнейшую деталь в своей преступной хитрости. И однажды вечером я постарался, чтобы они считали, что меня нет в нашем семейном храме, и зная, что любовники расположились в соседней с моей комнате, я направился к отцу в его апартаменты, выставляя изо всех сил его обиженное достоинство, призывая его самолюбие к рассмотрению фактов. Мертвенно-бледный и дрожащий, больной потребовал доказательств, и я отвёл его, шатающегося, к двери комнаты, замочную скважину которой сделал хрупкой. Достаточно было одного нажатия на двери, и мой расстроенный отец застал их на месте преступления, как я того и желал. Несмотря на своё разочарование, Армандо ловко и не без цинизма удалился, осознавая, что не сможет получить опасный удар от измождённого шестидесятилетнего старика. Но глубоко задетая в своём самолюбии, моя мачеха бросила своему старому супругу в лицо унизительные обвинения и удалилась в свои собственные покои, полная горечи. Дополнив начатое дело, я стал выказывать выражения нежности к внутренне уничтоженному больному. Медленно протекли две недели в нашем семействе. Пока Аида оставалась в постели под присмотром двух врачей, которым мы во всём доверяли, и которые совершенно ничего не знали о скрываемой трагедии, я обхаживал своего отца жалобами и косвенными предложениями, направленными на то, чтобы всё имущество дома, в большей своей части, было сохранено на моей фамилии, имея в виду, что второй брак не может быть расторгнут законными властями. Я продолжал своё преступное дело, когда мачеха вдруг умерла. Наши друзья-врачи констатировали странное отравление, но, в стеснении, они сказали моему отцу, что она совершила самоубийство, конечно же, спровоцированное невыносимой неврастенией, которой она страдала. Мой отец оставался подавленным всё время пышных похорон, а я, несмотря на это, внутренне радовался в своих разрушительных намерениях. Теперь — да. Мне будет принадлежать всё семейное сокровище. Но моя сатанинская радость была непродолжительна. Со дня смерти своей второй жены отец слёг в постель, чтобы уже никогда с неё не подняться. Врачи и священники старались предоставить ему облегчение и улучшить его состояние, но всё напрасно. Прошли два месяца, и мой отец, который никогда больше не улыбался, вошёл в мучительную агонию, в течение которой, в порыве доверительности, смешанной со слезами, признал, что отравил Аиду, передав ей сильнодействующий яд, под маркой обычных успокаивающих средств. Тем не менее, я также навязал ему смерть тем фактом, что он не мог простить себя, нося в себе груз постоянных и невыносимых угрызений совести, и я признал себя побеждённым. Впервые душа заставляла меня глубоко страдать. Привязанность к плотскому богатству разрушила мою жизнь. Любимый старик-отец угас у меня на руках, считая мои слёзы сожаления слезами любви. Оставив его уставшее тело холодной земле, я возвращался в наш господский дом, чувствуя себя самым несчастным из всех существ. Всё золото мира не могло мне сейчас гарантировать ни малейшего утешения. Я оказался один, совсем один и бесконечно несчастен. Все закоулки и постройки нашей обители говорили мне о моём преступлении и взывали к совести. Множество раз ночная тень казалась мне населённой ужасными привидениями, которые насмехались над моей болью, и посреди этих невидимых демонов, замышлявших заговор против меня, мне показалось, будто я услышал уникальный голос своего отца, взывающий к моей душе: «Сын мой! Сын мой! Отступи, пока ещё есть время». Я стал отстранённым и недоверчивым… Жертва ужасного нравственного кризиса, я доехал до Европы в развлекательном путешествии. Но очарование великими городами Старого Света не смогло облегчить мои внутренние раны. Куда бы я ни ехал, самое благородное из блюд оставляло привкус горечи, а самые красивые спектакли доставляли лишь тревогу и печаль. Я вернулся в Бразилию, но не нашёл в себе мужества вернуться в лоно нашего бывшего дома. Поддерживаемый добрыми чувствами одного из старых друзей отца, я на несколько дней поселился у него, пока здоровье не позволило мне задуматься о радикальных переменах в существовании… Убаюкиваемый семейной нежностью этого человека, я провёл долгие месяцы, стараясь найти успокоение в мыслях, которого не заслуживал. И вот однажды той незабываемой для меня ночью, когда боль в желудке обратилась в настоящий бич, я взял флакон мышьяка в погребе моего хозяина, думая, что это бикарбонат натрия, который он оставил накануне. Яд выбросил меня из тела, навязав ужасные страдания. Как это было с моей мачехой, которая развоплотилась в жестоких страданиях, я также со смертью перешёл в аналогичные условия. А мои друзья, приютившие меня в своём доме, не ведая об ошибке, жертвой которой я стал, несомненно, подумали, что я в самоубийстве постарался найти утешение нравственным мучениям, которые ударили по душе «молодого богатого и уставшего от жизни человека», согласно версии о моей смерти.