Нет, конечно, отмороженных и больных на всю голову хватает всегда и везде и, справедливости ради, надо сказать, что и в их рядах такие попадались, хотя в то же время среди них же были в большинстве своем люди адекватные, приятные, интересные, образованные и даже интеллигентные. Только одна Лида знала лично среди фанов аж семь инженеров разных направлений. Был среди них еще и профессор философии вроде. А может и не философии, а экономики. Да какая впрочем разница, в какой области разбирается чел! Были в рядах питерских фанов совершенно разные люди, инженеры, ученые, юристы, бухгалтера, врачи, пожарные, спасатели, артисты, музыканты, учителя, но ведь главное не то, кто чем занимается, а то, как говорил часто один из самых уважаемых фанов и ветеран движа Телеграфист, что человек их стаи, красно-синий, который горой за команду при любом счете, который за имя, а не за фамилии.
Со столом дело продвигалось куда медленнее, чем с диваном. Он был завален всякой всячиной самого разнообразного сорта: карандаши, фломастеры, книжки, тетрадки, учебники, еще какая-то макулатура и прочий мелкий хлам. И все это надо было рассортировать и разложить по местам.
Пытаясь это сделать, что впрочем не очень успешно в плане скорости ей удавалась, Литвина криво усмехнулась. Интересно было бы увидеть лицо Гущина, если б он увидел, какой у нее тут срач. Наверняка бы если не упал в обморок, так точно от нее отстал и перестал ходить за ней. У него-то стопудово всегда порядок и чистота, как у любого тихони, а значит, наверное, и маменькиного сынка и рохли... бл*ть, опять этот Гущин!
Даже когда его не было рядом (ну хоть дома его не было у нее и Слава Богу!), он словно продолжал ее преследовать! От злости Лида не заметила, как на столе уже был порядок, и поэтому она отправилась в кладовку, а вернувшись уже с пылесосом, начала пылесосить ковер, с остервенением водя насадкой на трубе по тонкому среднего размеру куску голубого в разноцветный горох ковролина. Злость и раздражение не отпускали ее, а словно держали в плену.
Неожиданно она перестала драить этот несчастный, выпылесошенный дочиста коврик и стала высасывать пыль и мусор уже со старого, расцарапанного паркета, но уже плавными движениями, словно она либо устала либо ее отпустили ее эмоции. Правдой было и то и другое – она вдруг устала злиться за Саню и на холодную голову стала размышлять.
На самом деле, если посмотреть без этих чувств, Саня совсем не был ей противен, даже наоборот. Общались они нормально, самый обычный с виду нормальный пацан. Почему же она тогда так реагировала на эти его попытки ухаживать за ней? Был у нее кто-то другой? Да откуда ему взяться у нее! За ней, кстати говоря, никто никогда и не пытался ухаживать. С мальчишками из класса, по крайней мере теми, кто был нормальным, она нормально вполне общалась, даже дружила, и они с ней дружили. Но только дружили, не более того. К ней относились как к равной, как будто такому же мальчику, как они, но как на девочку а тем более девушку не смотрели. На фанке было так же: с ней дружили и даже уважали, но вот как на возможный объект симпатии не смотрели. Может дело было в ее поведении, а может в их вкусах и взглядах.
А впрочем что такого в ее поведении? Ну не говорит она по-французски, не вздыхает томно, не закатывает глаза, каблуки и бальные платья как и юбки и розовый цвет не носит. Так это же круто! Она хотя бы не похожа на всех этих слабачек и фиф, которые повсюду и от одного вида которых во рту приторный вкус, от которого сразу начинает подташнивать.
А вот Саня Гущин за ней именно ухаживал, пытался по крайней мере, но один тот факт, что за ней кто-то ухаживал, был Лиде приятен. Вот только как он это делал ей не шибко не нравилось. Просто все время ходит за ней по пятам, в лучшем случае что-то мямля, а в худшем и чаще всего просто молча, словно ему доставляло удовольствие просто ходить за ней и смотреть.
Вот хотя бы сегодня! Что он там придумал про приятеля у которого надо забрать вещь и квартиру? Ну бред же! Как будто она сразу бы его не расколола хотя бы потому, что всех жителей по крайней мере своей парадной она знала, тем более что сто семнадцатая квартира – это напротив нее. Зачем врал? Не мог спросить “можно ли тебя проводить”? Эх, в том-то и дело, что не мог. Может, просто стеснялся. Может, боялся что она его отошьет (и если честно небезосновательно, потому что о резком нраве Лиды знали все). А скорее всего просто еще элементарно не дорос до этого. Да, ему пятнадцать лет, столько же сколько и ней, но так не зря говорят, что пацаны взрослеют медленнее, чем девчонки. Вот он, похоже, от этого и не мог ничего сделать.
