— Оказался в университете? Очень просто. В гуще этой разболтанной психики скрывается запредельное ай-кью. А запредельное ай-кью плюс социально неблагополучное детство плюс финансы на нуле — это волшебная формула стипендии. Поступив в университет, Роберт преуспел в актерском мастерстве и заработал разные оценки, от приличных до отвратных, по другим предметам. Говорят, он прирожденный актер. Красив, как кинозвезда, очень артистичен, где надо включает обаяние, хотя вообще-то скрытен. Недавно поменял фамилию обратно, с Миза на Монтегю. Несколько месяцев, как ты знаешь, сожительствовал с крошкой Кимми. Похоже, ничем хорошим это не кончилось. Сейчас живет один в съемной трешке в общем викторианском доме на тихой улочке в Сиракьюсе. Источники средств на съемную квартиру, машину и другие внеуниверситетские расходы неизвестны.
— Он где-то работает?
— Про это ничего не понятно. Пока вот так. Если еще какое дерьмо всплывет, я тебе его подкину.
— Я перед тобой в долгу.
— Вот именно.
Сознание Гурни было настолько переполнено разрозненными фактами, что, когда вечером за кофе Мадлен сказала, какой красивый был закат час назад, он никакого заката не вспомнил. Вместо заката у него перед глазами были неутешительные образы — люди, события…
Пекарь, похожий на Шалтая-Болтая и не желающий называть жертвой свою всемогущую мать. Мать, которая «не церемонилась, наступала на больные мозоли». Гурни гадал: знает ли пекарь про мамино ухо на кусте сумаха, про оторванную мочку с бриллиантовой сережкой?
Пол Меллани — человек, чей отец отдал все свои деньги, а значит, и всю свою любовь другим. Человек, для которого работа потеряла смысл, жизнь потускнела, человек, чьи мысли безрадостны и унылы, чья речь, манеры, безжизненный офис — как записка самоубийцы.
Боже… а вдруг…
Мадлен, сидевшая напротив, смотрела на него.
— Что случилось?
— Я просто подумал об одном человеке, у которого мы с Ким были сегодня.
— Расскажи.
— Я пытаюсь вспомнить, что он говорил. Он казался… совсем в депрессии.
Взгляд Мадлен стал внимательней.
— Что он говорил?
— Я как раз пытаюсь вспомнить. С ходу вспоминается одна фраза. До этого он сказал, что у него умерла сестра. А потом добавил: «Умереть не так уж плохо». Что-то в этом роде.
— Более прямо он не говорил? Не говорил ни о каких намерениях?
— Нет. Просто… ощущение тяжести… будто нет… не знаю.
Мадлен словно бы ощутила боль.
— Тот пациент у вас в клинике, который покончил с собой, — он говорил прямо?..
— Нет, конечно, нет, иначе его перевели бы в психиатрию. Но в нем определенно была эта… тяжесть. Мрачность, безнадежность.
Гурни вздохнул:
— К сожалению, не важно, что мы думаем о чужих намерениях. Важно только, что о своих намерениях говорят они сами. — Он нахмурился. — Но я хочу кое-что выяснить. Ради собственного спокойствия.
Он взял с буфета телефон и набрал номер Хардвика. Абонент не отвечал. Гурни оставил сообщение:
— Джек, я хочу увеличить свой неоплатный долг и опять попросить тебя о крохотной услуге. В округе Орандж есть один бухгалтер по имени Пол Меллани. Приходится сыном Бруно Меллани, первой жертве Доброго Пастыря. Надо бы узнать, не оформлено ли на него оружие. Я о нем беспокоюсь и хочу понять, стоит ли бить тревогу. Спасибо.
Он снова сел за стол и машинально положил в кофе третью ложку сахара.
— Чем слаще, тем лучше? — улыбнулась Мадлен.
Он пожал плечами, медленно помешивая кофе.
Мадлен слегка склонила голову набок и посмотрела на него тем взглядом, который раньше его настораживал, а в последние годы стал нравиться — не потому, что он понимал, о чем она думает и к каким выводам приходит, а потому, что считал этот взгляд выражением ее любви. Спрашивать, о чем она думает, было так же бессмысленно, как просить ее дать определение их отношениям. Тому, что делает отношения драгоценными, никогда нельзя дать определения.
Обхватив кружку ладонями, Мадлен поднесла ее к губам, отхлебнула, аккуратно поставила на стол.
— Ты… ты не хочешь рассказать поподробнее, что у вас там происходит?
Почему-то этот вопрос его удивил:
— Ты правда хочешь знать?
— Конечно.
— Там много всего.
— Я слушаю.
— Хорошо. Но помни, ты сама попросила. Он откинулся на стуле и следующие двадцать пять минут проговорил почти без перерыва. Он рассказал обо всем подряд — от показательной стрельбы Роберты Роткер до скелета на воротах у Макса Клинтера, — не пытаясь расположить факты в какой-либо последовательности, отделить важное от неважного и отредактировать свой рассказ. Он говорил и сам дивился, с каким количеством необычных характеров, странных совпадений, зловещих загадок столкнулся за эти дни.
— Ну и наконец, — заключил он, — не будем забывать про амбар.
— Да, про амбар. — Интонации Мадлен стали жестче. — Ты думаешь, этот поджог связан со всем остальным?
— Думаю, да.
— И какой у тебя план?
Неприятный вопрос: он заставлял Гурни признать, что ничего, даже отдаленно похожего на план, у него не было.
— Пошуровать в потемках палкой, может, кто подаст голос, — сказал он. — Ну и может поджечь священную корову.
— А можно объяснить по-человечески?
