Голос у него был гневный, взволнованный и — как все в его облике — словно бы не подходил ему по возрасту. Он казался участником школьного шахматного клуба, а не человеком под сорок.
— Кусок дерьма? Так вы называете своего отца?
— Великого хирурга? Долбаного говнюка, гребущего деньги лопатой?
— Вашего отца. Вы ненавидите его так же, как и тогда?
— А моя мать, что, живее, чем тогда?
— Простите?
— Моя мать покончила с собой, наглотавшись снотворного, которое прописал ей он. Гениальный хирург. Которому взорвали гениальную башку. Знаете что? Когда мне позвонили, я трижды попросил их это повторить. Они думали, у меня шок. А это был не шок. Чистая радость. Я не мог поверить, что не сплю. Я хотел, чтобы мне повторяли это снова и снова. Это был счастливейший день в моей жизни.
Брюстер умолк и уставился на Ким. На лице его был написан восторг.
— Ага! — вскричал он. — Я вижу по глазам!
— Что видите?
— Большой вопрос.
— Какой вопрос?
— Им все задаются: а вдруг Джими Брюстер и есть Добрый Пастырь?
— Как я уже сказала, мне такое никогда не приходило в голову.
— А теперь пришло. Не врите. Вы думаете, откуда такая ненависть. Может, с такой ненавистью он и прикончил шестерых говнюков?
— Вы сказали, что у вас есть алиби. Раз у вас алиби…
Он перебил ее.
— Вы верите, что некоторые люди физически могут быть в одном месте, а духом — в другом?
— Я… я вас не совсем понимаю.
— Говорят, индийских йогов видели в двух местах одновременно. Возможно, время и пространство устроены не так, как мы думаем. Я словно бы здесь, а одновременно — где-то еще.
— Простите, Джими, я не…
— Каждую ночь в своем воображении я езжу по темным дорогам, высматривая гениальных врачей — любителей лекарств, бездушных говнюков — нахожу блестящую тачку и целюсь им между виском и ухом. Потом спускаю курок. Вспышка света с небес — белого света истины и смерти — и полбашки снесено на хер.
Теперь он барабанил по столу оживленнее и громче.
Камера взяла его лицо крупным планом. Он безумным взглядом смотрел на Ким, закусив губу, словно бы ожидая ее реакции. Камера опять показала их обоих.
Вместо ответа Ким сделала глубокий вдох и сменила тему.
— Вы учились в колледже?
Он разочарованно отпрянул:
— Да.
— Где?
— В Дартмуте.
— Какая у вас была специализация?
То ли рот его дернулся, то ли он улыбнулся:
— Основы медицины.
— Как странно.
— Почему?
— После всего, что вы сказали про своего отца, я не ожидала, что вы последуете по его стопам.
— Я и не последовал. — На этот раз рот дернулся в улыбке, хоть и недружелюбной. — Я бросил колледж за месяц до выпуска.
Ким нахмурилась.
— Просто чтобы его расстроить?
— Чтобы проверить, знает ли он о моем существовании.
— Он знал?
— Не особо. Сказал, что глупо было бросать. Как сказал бы, что глупо не закрывать окно машины в дождь. Даже не рассердился. Ему не было до меня дела, зачем сердиться. Он всегда был чертовски спокоен. Видели бы вы, как чертовски спокоен он был на маминых похоронах.
— Вы так и не окончили колледж, потратив на обучение много его денег. Это его тоже не заботило?
— Он по пять дней в неделю проводил в операционной, по восемь часов в день. Этот сукин сын мог за две недели заработать мне на четыре года в Дартмуте. Моя комната, питание и обучение были для него гребаной пылинкой. Как и моя мама. Как и я сам. Тачки заботили его больше, чем мы.
Ким молчала. Она скрестила пальцы в замок и поднесла их к губам, словно борясь с каким-то сильным чувством. Молчание затягивалось. Наконец она откашлялась.
— Как вы живете?
Он издал резкий смешок:
— А как все живут?
— Я имела в виду, чем вы зарабатываете на жизнь?
— Вы сейчас иронизируете?
— Я вас не понимаю.
— Вы думаете, я живу на деньги, которые он мне оставил. Вы думаете, что те деньги, которые я якобы ненавижу, меня кормят. Вы думаете: «Какой мерзкий лицемер!» Вы думаете, я такой же, как он, и на самом деле мне нужно только бабло.
— Я ничего такого не думаю. Я просто спросила.
Он издал еще один резкий смешок.
— Репортер — и просто спросила? Это как черт с добрым сердцем. Или как хирург с душой. Да. Конечно. Просто спросила.
— Думайте, что хотите, Джими. Вы можете мне ответить?
— Ага. Теперь я вижу, что вам надо. Вам надо знать, как мы все устроились. В плане наследства. Сколько мы получили? Вам ведь этого надо?
— Мне нужно все, что вы захотите мне сказать.
— То есть что я захочу сказать вам про деньги. Ведь именно это интересует ваших гребаных телезрителей. Финансовая порнография. Хорошо. Отлично. Поговорим о бабках. Жестче всех попал бухгалтер: все досталось его сестрице, у нее ж детки ненормальные. Еще был горе-пекарь — этот унаследовал мамочкины долги. Няшка жена юриста неплохо устроилась: ей досталась пара-тройка миллионов, так как у мужа было до хренищи разных страховок. Таким вот дерьмом они и делились на своей группе поддержки. Вам это дерьмо и нужно?
— Мне нужно все, что вы захотите мне сказать.
