— Я не о том. Я имела в виду накал ярости, который наблюдала, стоя у сарая, — он ведь чуть не потерял самообладание…
— Это все от страха. Страха, что гнусную Кэй освободят, страха, что его решение этого дела разгромят в пух и прах, от страха потерять работу, попасть в тюрьму. От страха потерять себя, распасться. Превратиться в ничто.
— Так ты говоришь, он в отчаянии.
— В полном отчаянии.
— Отчаяние. Распад личности.
— Да.
— А у тебя был пистолет?
Вопрос на миг ошеломил его.
— Нет. Разумеется, нет.
— Ты оказался лицом к лицу с разозленным психом — отчаявшимся, на грани распада личности. Но у тебя, разумеется, пистолета при себе не было? — В ее глазах застыла боль. Боль и страх. — Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты повидался с Малькольмом Кларетом?
Он уже собирался сказать, что не знал, что Клемпер будет его поджидать, что вообще не любит носить при себе оружие и берет его только в случае заведомо известной угрозы, — но осознал вдруг, что она говорит о чем-то более глубинном и общем, чем этот отдельный эпизод. А развивать столь глобальную тему сейчас ему уж совсем не хотелось.
Мадлен еще с минуту рассеянно вытирала все ту же тарелку, а потом ушла наверх. Вскоре оттуда донеслись первые ноты изматывающе дерганой пьесы для виолончели.
Гурни избежал обсуждения темы, косвенно поднятой вопросом Мадлен о Малькольме Кларете, — но теперь невольно представил себе доктора: вдумчивый, пристальный взгляд, редкие волосы над высоким бледным лбом, жесты столь же скупые, как и речь, блеклые брюки и просторный кардиган, неспешность, ненавязчивость.
Осознав, что представляет себе Кларета так, как тот выглядел много лет назад, Гурни мысленно изменил картинку, словно бы искусственно состарил на компьютере: добавил морщин, убавил волос, учел действие, что оказывают на лица время и закон гравитации. Но, недовольный результатом, тут же выбросил Кларета из головы.
Вместо него он задумался о Клемпере — одержимом ненавистью к Кэй Спалтер, твердо уверенном в ее вине, охваченном яростью и готовом нарушить любые нормы следствия, лишь бы как можно быстрее прийти к нужным выводам.
Этот подход сам по себе уже озадачивал и обескураживал — причем вовсе не отклонением от нормального хода следствия, а, совсем напротив, близостью к нему. Нарушения, допущенные Клемпером, в принципе не противоречили судебной практике, и дело было лишь в степени выраженности этих нарушений. Идея, что хороший детектив всегда руководствуется чистой логикой и открыт любым объективным выводам касательно природы преступления и личности преступника, была, в самом лучшем случае, приятной фантазией. В реальности, в мире преступления и наказания (как и в любых человеческих делах) объективность — лишь иллюзия. Само выживание требует умения делать поспешные выводы. И решительные действия всегда основываются на неполной информации. Охотник, требующий от ветеринара свидетельство, что встреченный им олень — и вправду олень, умрет от голода. Обитатель джунглей, который тщательно пересчитывает полоски на тигре прежде, чем обратиться в бегство, будет съеден. Гены, требующие семь раз отмерить и один раз отрезать, просто не передадутся следующему поколению.
В реальном мире нам приходится соединять между собой те немногие точки, что у нас имеются, и угадывать в них узор, имеющий хоть какой-то практический смысл. Система несовершенна. Как и сама жизнь. Опасность таится не столько в малочисленности точек, сколько в неосознанности действий, когда мы отдаем предпочтение одним точкам перед другими, желая получить уже сложившийся у нас в уме узор. Наше восприятие событий больше страдает от силы наших эмоций, чем от недостатка данных.
И в этом отношении ситуация была проще некуда. Клемпер хотел, чтобы Кэй оказалась виновна, — и потому легко поверил, что так оно и есть. Не вписывающиеся в этот узор точки были проигнорированы или сброшены со счетов. Точно так же, как и законы, которые препятствовали «справедливому» исходу дела.
Но на все это можно было взглянуть и в другой перспективе.
Поскольку процесс принятия выводов на основании неполных данных вполне естествен и необходим, предостережение об опасности этого ложного пути обычно сводится к тому, что не следует приходить к неправильным выводам. А ведь любой вывод может оказаться преждевременным. Окончательное суждение о справедливости выводов следует заменить на вопрос правомочности результатов.
И вслед за этой мыслью вставал пугающий вопрос.
А вдруг выводы Клемпера правильны?
Вдруг одержимый ненавистью Клемпер распознал правду? Вдруг все его неряшливые методы и возможные нарушения привели по грязной дорожке именно туда, куда следовало? Вдруг Кэй Спалтер и в самом деле виновна в убийстве мужа? Гурни вовсе не хотел способствовать оправданию хладнокровной убийцы, каким бы предвзятым ни оказался судебный процесс над ней.
