Они легли прямо на снег. Звезды подмигивали им с чернильного неба, луна хвасталась своими толстыми боками, изредка стыдливо прикрываясь полупрозрачными облаками.
«Если он меня сейчас поцелует, я пропала. Я ни за что не откажусь от этого. Я вообще ни о чем другом даже думать не могу с тех пор, как он взял меня на руки…»
– Все, хватит, нельзя больше лежать, пошли, ― Коля решительно поднял девушку, ― попробуй, можешь хоть немного опираться на ногу?
Лера аккуратно опустила поджатую ногу на снег, перенесла на нее свой вес и упала бы, не подхвати ее сильные руки.
– Ясно все с тобой! Верхом поедем. На руках не донесу, а на спине ― хоть до луны и обратно.
Езда на спине парня была абсолютно лишена романтики. Зато добрались быстро и без костылей.
Подойдя к дому, Коля поставил свою драгоценную ношу на крылечко, развернул лицом к себе.
– После всего, что между нами было, ты, как честная девушка, просто обязана выйти за меня замуж.
– А как же Ира? ― глядя в его глаза, прошептала Лера.
– А что Ира? Эта коварная обольстительница сделала тебе предложение первой? ― шутливо разозлился парень.
– Н-н-нет, ― Лера начала заикаться от неожиданности. ― Но вы же пара. Она сама мне сказала, что ты предложил ей встречаться, признался в любви…
Слезы наполнили глаза и пролились на колючий свитер, Лера зашмыгала носом.
– Так, интересненько! Ну, пойдем побеседуем с твоей Ирой.
– Только давай утром, пусть сейчас спят.
– Послушай, с тех пор как я тебя впервые увидел, я ни о ком другом даже думать не могу, а ты: «Ирка, Ирка»!
Поднимаясь по лестнице, Лера задела больной ногой ступеньку.
– Ой!
– Что с тобой?
– Влюблена!
– В кого?
– В тебя!
Их морозный поцелуй осветила бесстыжая луна.
Через много-много лет Коля и Лера отметили в январе серебряную свадьбу.
― Сегодня опять не прибиралась? ― Николай Николаевич смахнул пыль с комода старческой рукой. ― Обленилась совсем. Пол грязный, постельное белье не поменяла, часы криво висят.
Ходики ему сочувствовали и поддакивали: «Так-так, так-так». Николай Николаевич стал искать, что еще в комнате неладно. Подвинул шкатулку на середину комода, разгладил дрожащими руками кружевную вязаную салфетку, поправил плюшевую скатерть с белой бахромой. Нахмурил седые, клочковатые брови.
– Какой была, такой и осталась! ― недовольный голос поскрипывал и посвистывал. ― Говорил мне отец, что надо жениться на хозяйственной и глупой. Тогда в доме будет порядок и чистота. Все накормлены, напоены, одеты, обуты. И довольны. А я как дурак художницу в дом привел. «Ах, какой пейзаж», «Ах, какой закат». Везде рисуночки, краски, кисти. Все время выставки, заказы, встречи. Богема! Тьфу! Соблазнился красивыми глазками да косой до пояса. Как ты мне говорила? «Николаша, у меня выставка. Сам пропылесось и детей в школу отведи».
Он поправил сбитую на кресле накидку и сел.
– Сегодня пришлось со слесарями ругаться, они, видите ли, все окна в подвале заколотили фанерой! ― он возмущенно развел руками. ― А там кошки. Что им, с голоду подыхать? Непорядок! ― Николай Николаевич погрозил пальцем невидимым слесарям. ― А потом в сберкассу ходил. Там очередь знаешь какая? Я немолодой уже! Устал я! ― он погладил колени. ― Пришел голодный как волк, ― Николай Николаевич с укором посмотрел на жену. ― Теперь сам себе буду борщ варить? Зачем женился?
Лилия Борисовна с улыбкой, сложив руки на коленях, смотрела на мужа. Ее теплый, любящий взгляд умиротворил его.
– Сережа! Ирочка! ― Николай Николаевич захлопал в ладоши. ― Играем в прятки. Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виноват! Лиля, где мои лекарства? Шесть, семь, восемь, девять, ― старик, шаркая ногами, пошел на кухню.
За стеной, у соседей, громко играла музыка. Била басами и сбивала немолодое сердце с ритма. Николай Николаевич вывалил таблетки из корзинки на стол.
– Лиля! Когда уже приберешься в аптечке? Я не нахожу таблетки для сердца, ― он покопался в лекарствах. ― Всю голову пробьют этим шумом. Бум-бум. Что это за музыка? Бум-бум. Десять, одиннадцать, двенадцать. Я ставлю чайник.
У соседей что-то задвигалось, кто-то затопал. Из вентиляции доносились невнятные, возбужденные голоса.
Пока грелся чайник, Николай Николаевич смотрел в темное окно, за которым в вечернем вальсе кружили белые, крупные хлопья снега.
Поддавшись легкости их танца, он, бывший офицер, вспоминал свою службу на севере. Бесконечные метели, полярную ночь, каменистую тундру и завывания ветра в печной трубе. Николай Николаевич плакал.
Свист чайника выдернул его из бередивших душу воспоминаний.
Музыка грохотала уже с двух сторон. Бумц-бумц! Бумц-бумц! Как будто в его нездоровые мозги вбивали гвозди. Николай Николаевич схватился за голову. Потом за свистящий чайник. Горячий! Чайник грохнулся обратно на плиту и плеснул кипятком на руку.
