Целые страницы заполнял Бестужев таким легким фельетонным остроумием, и они тогда очень нравились. Можно было, например, от души посмеяться над проектами, какие Бестужев предлагал осуществить: изобрести, хоть бы, орудие вроде астролябии для измерения плоскостей русской словесности и необъятных ее пустырей, пустопорожних мест и тому подобного; найти реактив для мгновенной осадки немногих капель мыслей, здравого смысла или остроты (буде она случится) из любой модной поэмы; определить удельный вес оригинальных, подражательных, поддельных и просто выкраденных мыслей (само собою разумеется, что сюда не принадлежат вещи, которые по чрезмерной тонкости своей неосязаемы чувствами или так тяжелы, что неподъемлемы человеческой силой, как, например, русские рассуждения о романтизме). За решение этих и подобных задач можно было бы, говорит Бестужев, назначить премии, как-то: выдавать паровые машины для приготовления общих мест к новым историческим романам, поэмам и пьесам; а при сей машинке бы кроме обыкновенного валика на манер Вальтер Скотта продавать и другие на манер д'Арленкура, Павла Кока, Ирвинга, так как русские валики самородного образца, заказанные в Вене и Лондоне, еще не готовы. Также можно бы выдать волочильно-плющильный винт для вытягивания в проволоку бити и канители эпитетов, стихотворный калейдоскоп для составления разновидных размеров, ноженки для обстригания ногтей журналистам, карманный будильник для особ, усыпляемых чтением сочинений знатных особ, начальников и вообще людей нам нужных и т. п.[285]
Иногда к такому игривому вымыслу примешивалась и правда: Бестужев собирал разные литературные курьезы, попадавшиеся на страницах русских журналов, и извещал публику, что у него есть уже целая кунсткамера редкостей – татарских и вандальских фраз, гордианских мыслей, философических пузырей, окаменелых сравнений и, словом, всех заметных калек здравого смысла. «Сколько у меня собрано, например, «прыгающих пауков», «кувшинов, вздергивающих нос», «ужей, преклоняющих колена», «голубей и уток с зубами», «пробок, говорящих громко», «кровожадных мухоморов»,[286] – говорил Бестужев, и ему, конечно, и в голову не приходило, что со временем этот список курьезов можно будет при желании пополнить за счет его собственных сочинений.
Таковы в общем наиболее характерные с известной литературной и публицистической тенденцией написанные статейки Бестужева. Но, кроме этих, он написал массу других.
Среди них попадаются сентиментальные рассуждения, в защиту оптимистического миросозерцания,[287] афоризмы из Бэкона,[288] переводы сказок с польского и французского,[289] остроумное исследование о том, как на почве любви некоего вероломного князя «Препенани» и одной доверчивой царевны возникли наши знаки препинания, служившие любовникам условленным шифром,[290] простые шутки водевильного характера,[291] анекдоты[292] и шарады.[293]
Как видим, все статьи самого разностороннего и весьма незатейливого содержания. В числе них находятся, впрочем, три довольно обстоятельных. Две посвящены вопросу о верховой езде и одна – оценке художественной академической выставки. Все написаны с бесспорным знанием дела.
В своей рецензии на русский перевод «классического» сочинения Гериньера «О значении кавалерии и верховой езды», сочинения, которым автор, как говорит рецензент, «доставил большую услугу берейторам, а себе славу и место между знаменитыми людьми XVIII века»,[294] – Бестужев ограничился лишь указанием на нелепости самого перевода, но зато в другой статье дал исторический очерк развития верховой езды чуть ли не со времен Александра Македонского до вел. кн. Константина Павловича.[295]
Такая любовь к лошадям нисколько не мешала Бестужеву быть хорошим знатоком картин – что он и доказал в своей статье об академической выставке 1820 года, где рассуждал о Рюисдале, о Доминикино и о Теньере[296]… («Не верю, – восклицал он по поводу последнего, – не верю величию души твоей, гордый Людовик XIV, когда ты мог презирать полезнейший класс народа!”).
Наряду с этими размышлениями и заметками обо всем Александр Александрович находил еще время писать беглые заметки о литературных новинках,[297] отчеты о заседаниях литературных обществ[298] и театральные рецензии. К кулисам он был вообще очень неравнодушен, но эта любовь, кажется, преимущественно литературная.
