Причина малого процветания словесности, – говорит автор, – необъятность Империи. Эта необъятность препятствует сосредоточению мнений и замедляет образование вкуса публики. Университеты, гимназии, лицеи, институты и училища разливают свет наук, но составляют самую малую часть в отношении к многолюдству России. Недостаток хороших учителей, дороговизна книг и малое число журналов не позволяют проницать просвещению в уезды, а в столицах содержать детей не каждый в состоянии. Феодальная умонаклонность многих дворян усугубляет сии препоны… В столицах – одни презирают науки, другие не хотят учить своих детей. В столицах рассеяние и страсть к мелочам занимают юношей, никто не посвящает себя безвыгодному и бессребренному ремеслу писателя, и – к чести военного звания – должно сказать, что молодые офицеры наиболее, в сравнении с другими, основательно учатся… В отношении к писателям должно заметить, что многие из них сотворили себе школы, коих упрямство препятствует усовершенствованию слова; другие не дорожат общим мнением и на похвалах своих приятелей засыпают беспробудным сном золотой посредственности.
Но главнейшая причина, по мнению Бестужева, есть изгнание родного языка из общества и равнодушие прекрасного пола (?!) ко всему, на оном писанному. «Чего нельзя совершить, дабы заслужить благосклонный взор красавицы? – спрашивает Бестужев, выходя из роли критика и впадая в тон светской болтовни. – Одна улыбка женщины умной и просвещенной награждает все труды и жертвы! У нас почти не существует сего очарования, и вам, прелестные мои соотечественницы, жалуются музы на вас самих».
Но утешимся, кончает Бестужев свою статью, вкус публики, как подземный ключ, стремится к вышине. Новое поколение людей начинает чувствовать прелесть языка родного и в себе силу образовать его. Время невидимо сеет просвещение, и туман, лежащий теперь на поле русской словесности, хотя мешает побегу, но дает большую твердость колосьям и обещает богатую жатву. («Взгляд на старую и новую словесность в России» – Полярная звезда. 1823, стр. 1–44).
Эта статья Бестужева, которая кажется нам теперь столь незначительной, которая вся – или «общие места, или перечень писателей без определения их относительного значения», статья, в которой «внешняя форма выражения скрывает внутреннюю пустоту», в свое время вызвала жестокие литературные прения и стала «яблоком раздора на Парнасе».
Чтобы увидать, как нетребователен был тогда читатель, достаточно привести насколько отзывов, которыми эту статью встретили в печати. «Взгляд» Бестужева был принят как весьма серьезная работа. Автору выговаривали, правда, за то, что он увлекся сравнениями, и не соглашались с его решительными и краткими приговорами. «Бестужев выражается кратко, сильно, – писал один обозреватель, – но неровно. В нем много остроты, которая часто показывается изысканной. Он до пристрастия любит игру слов. В украшениях его слога нередко вырывается что-то слишком молодое и затейливое», – но зато он смотрит на все своими глазами, сам мыслит, и он очень зорок, что доказывается, например, его рассуждениями о причинах упадка нашей литературы».[335]
Почти то же самое говорили и другие. В «Вестнике Европы» к Бестужеву отнеслись всего строже: напали на его слог, указали на некоторые пропуски, но отметили его остроумную, колкую, иногда бранчивую критику.[336] Особенным нападкам подвергся его слог. Читатель никак не хотел простить Бестужеву, что по его терминологии «язык может быть изломан, светел, разрывчат, плавок, несправедлив, развязан, звонок, решителен, картинен, упрям, вселичный, обжившийся в обществе, кипящий мыслями, а слог – сердечен, тяжел, неуловим, внезапен, замысловат, стихи – стопованы, беглы, заржавлены» и т. д.[337]
Резче всех отозвался о статье Бестужева Карамзин. «Обозрение русской литературы, – писал он Дмитриеву, – написано как бы на смех, хотя автор и не без таланта, кажется».[338]
А. Измайлов писал по поводу этой статьи: «Какое пристрастие и неосновательность в суждениях о новейших наших писателях и каким шутовским языком все это написано под руководством временных заседателей нашего Парнаса!».[339]
