Русский театр текущего года в общем ему не понравился, но все погрешности сцены искуплены рукописной комедией Грибоедова «Горе от ума». Она – «феномен, которого не видали мы от времен «Недоросля». Толпа характеров, обрисованных смело и резко; живая картина московских нравов, душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах, невиданная доселе беглость и природа разговорного русского языка в стихах – все это завлекает, поражает, приковывает внимание. Человек с сердцем не прочтет ее, не смеявшись, не тронувшись до слез. Будущее поставит эту комедию в число первых творений народных».
К альманахам текущего года, к своим конкурентам по «Полярной звезде» Бестужев отнесся также справедливо и строго; он осудил «нетерпеливую наклонность времени не только мало писать, но и мало читать», высказал сожаление, что пример «Полярной звезды» породил столько подражаний, и – совсем несправедливо ругнув кн. Одоевского за его страсть писать теории, опровергаемые на практике, за его диктаторский тон и опрометчивость в суждениях – довольно верно и беспристрастно оценил достоинства других альманахов: «Русской талии» Булгарина, «Русской Старины» Корниловича и «Северных цветов» Дельвига. Любопытно, что говоря о критической статье Плетнева, которая была помещена в «Северных цветах», он, как бы отрекаясь от собственных недавних грехов, ставит критику в вину его чрезмерную снисходительность: «Мне кажется, – говорит он, – что г-н Плетнев не совсем прав, расточая в обозрении полной рукой похвалы всем и уверяя некоторых поэтов, что они не умрут потому только, что живы». Остроумно! Но как подходит это к словам самого Бестужева в его недавних «Взглядах»!
Статья Бестужева кончается обзором периодической печати: тон этих заключительных слов, местами очень мягкий, местами остроумный, показывает желание автора как можно меньше задеть наших журналистов. Колкости сказаны только по адресу «Вестника Европы» и «Телеграфа», с которым Бестужев впоследствии был так дружен. «В Москве явился двухнедельный журнал «Телеграф», издаваемый г. Полевым, – писал в заключение своей статьи Бестужев. – Он заключает в себе все, извещает и судит обо всем, начиная от бесконечно малых в математике до петушьих гребешков в соусе или до бантиков на новомодных башмачках. Неровный слог, самоуверенность в суждениях, резкий тон в приговорах, везде охота учить и частое пристрастие – вот знаки сего телеграфа, а «смелым владеет Бог» – его девиз».[343]
Статья заканчивается, впрочем, комплиментом по адресу русских журналистов, журналы которых вряд ли уступают иностранным, так как во Франции нет ни одного сносного (кроме Revue Encyclopedique), а немцы уже давно живут только переводами из журнала г. Ольдекопа (?!).[344]
Таков ход мысли в трех главных критических статьях Бестужева. Недостатки их бросаются в глаза сразу. В них нет ни плана, ни руководящей мысли; в них нет ни малейшего признака какого-нибудь определенного эстетического масштаба, не только философского, но даже просто литературного. Автор составляет для пуб лики докладную записку о всех вышедших произведениях русской словесности, стараясь показать товар лицом и набивая иногда непомерно цену самых посредственных произведений.
Но при этих крупных для критика недостатках, в статьях Бестужева есть достоинства, и для своего времени даже большие. Во-первых, они самостоятельны по мысли; в них нет применения каких-либо извне заимствованных «правил» к текущим новинкам русской словесности: автор мыслит сам; излагает свои мысли несистематично, разбросано, но все эти мысли – живые мысли. Живо в Бестужеве и эстетическое чувство, которое всегда прорывается наружу, когда автор не связан обязанностью говорить комплименты.
Но главное значение имела публицистическая тенденция, столь сильная в статьях Бестужева. Он первый обратил внимание читателя на связь литературы и жизни и причину расцвета или упадка искусства искал в общественных условиях, при которых оно развивалось. Никто до него не говорил так много правды о нашем жалком общественном положении, о малой серьезности нашей интеллигентной жизни, о недостатках общественного воспитания, о слабом биении гражданского пульса, об узости классовых интересов – вообще, обо всех недочетах той среды, где литература должна расти и крепнуть. Бестужев всеми силами своего сердца любил нашу робкую словесность, только начинавшую пускать первые ростки, любил больше, чем пышную литературу Запада, и он очень скорбел, что эта молодая литература так не соответствует богатству душевных сил, которые он угадывал в родном народе. Эта скорбь приводила его к мысли о необходимости способствовать росту «народности» в творчестве писателей, росту народных, самобытных черт, без которых литература не имеет своей физиономии. В этом смысле Бестужев примыкал ко всем своим сверстникам, которые первым условием расцвета искусства ставили его «народность».
