Если собрать воедино все летучие суждения Бестужева об иностранных писателях, то вся их бессистемность и случайность бросится в глаза. Наш критик – за скудостью материала, которым располагал, – не ставил никаких, ни исторических, ни эстетических вопросов, говорил лишь о своих личных впечатлениях и воодушевлялся лишь только тогда, когда отстаивал самобытность русской словесности и думал о тех опасностях, которые могли грозить ей от литературного преимущества над нами наших соседей.
Вот почему главнейшие литературные вопросы, которые так волновали писателей в то время, остались у Бестужева совсем без решения. Взять хоть бы вопрос о классицизме и романтизме. Слова эти были часто на устах у нашего критика, но все, что он говорил по этому поводу, отличается крайней неопределенностью и туманностью, хоть он и уверял в 1829 г. своих братьев, что он «нашел, наконец, проход, разделяющий два материка: классиков и романтиков, что он очень доволен, что распутал этот хаос для своей собственной пользы, что, наконец, его суждение об этом перестало висеть в воздухе».[355] Есть у Бестужева, впрочем, одно цветистое сравнение классицизма с романтизмом, в котором заключена довольно интересная мысль, почему это сравнение и следует отметить. Борьба романтизма с классицизмом представлена в виде борьбы воды и огня.[356]
«Тихо, мерно творил океан (классицизм) в своем тогда жарком лоне, – пишет наш поэт. – Произведения его крепки, кристаллизованы, с правильными формами, с неизменными углами: иной подумает, что все это сделалось с транспортиром и линейкой. Но вот ворвался новый посол природы – и все оборотил вверх дном. Своими порывами вздул, взволновал еще мягкую кору земли; где не мог прорвать ее, разорвал и, стреляя из недр земных гранитными потоками, опрокинул осадочные горы в бездны, сплавил в стекло целые хребты, сжег в лаву и пепел другие, и выдвинул сердца морей под облака. Он смешал в себе обломки всего прежнего, как завоеватель, увлекающий побежденные племена, и, наконец, застыл в огромных формах. В романтизме, как в вулканических произведениях, вкраплены (incrustés) мелкие блестящие кристаллы, яркие слои порфира, останки щепетильные минувшего периода, воплощенные в неизмеримый, мрачный, но величественный период настоящего – и над ними готовится новое развитие жизни».
Последние строки очень характерны: они показывают, что Бестужев считал и романтизм уже вполне сложившимся явлением – литературным направлением, которое должно, и притом скоро, разрешиться в нечто новое. «Мы не можем быть долговечны литературной жизнью, мы мыслим и говорим языком перелома, – писал он в частном письме, – наш период есть куколка хризалиды, обвертка необходимая, но пустая, и будущее сбросит ее в забвение».[357]
Так не станет писать человек, слепо исповедующий одно какое-нибудь литературное учение, и Бестужев-Марлинский, которого считают обыкновенно самым ярым романтиком, предвидел конец романтизма как школы и уже предугадывал реальное направление в искусстве, торопя его приход в своих собственных беллетристических произведениях.[358] Он предугадывал его еще в те годы, когда романтизм был в полном цвету, как это видно из одной переводной статьи, которую Бестужев напечатал в 1825 году.
