Впрочем, зачем винить писателей, когда высшие судебные их трибуналы занимаются пустяками? Стоит только взглянуть на нашу журналистику, на Архив северного ветра, пошлую рыночную Молву, будочников Наблюдателей на курьих ножках,[364] на близорукий Телескоп[365] или почитать Брамбеуса, который думает, что русская словесность будет вертеться оттого, что он дует в нее в два свистка, Брамбеуса, который ничтожен и нагл, который исписался, ибо живет краденым, у которого нет ни души, ни философии.[366] Сносен разве только один «Телеграф». «Хотя в нем слишком много тщеславия и ученического педантизма, и много вздора самого невежественного, но в нем все-таки попадается и много истинно просвещенного».[367]
Итак, наши критики вообще едва ли чему научить могут; научить может разве только сама жизнь, народная, самобытная жизнь, но редко кто из писателей умеет уловить ее характерный образ; народность почти никому не дается. Вот, у Вельтмана можно, пожалуй, встретить поэзию в истинно русском духе; в его романах есть необычайно хорошие подробности, перо его развязное, легкое, и одарен он шутливостью истинно русской;[368] много найдется хорошего и у Луганского в его сказках, и он хорошо бы сделал, если бы собрал свои солдатские сказки, в которых сохранен драгоценный первобытный материал русского языка и отпечаток неподдельный русского духа.[369] Превзошел, однако, в этом отношении всех Полевой: в его «Клятве при гробе Господнем» русский дух совершается воочию перед читателем и прежняя Русь живет снова по-старому.[370] Полевой вообще человек весьма выдающийся; он один из мыслителей и двигателей нашего просвещения. Мнения его здравее всех, резки, но основательны. Он не без ошибок, но почти без предрассудков: он и настоящий историк с глубокомысленной зоркостью и яркостью изложения.[371]
О других сказать мало что приходится. Хваленый Булгарин прямо смешон со своей «народностью», и Загоскин искажает святую старину для того, чтобы она уложилась в золотую табакерку. Что, например, нагородил он в своей «Аскольдовой могиле», где «перемывал французское тряпье в Днепре и отбивал у других честь всяких нелепостей?»[372]
Великое это зло – подражание: слабых оно губит, да и сильных портит. Козлов, например, корчит из себя «лорда в Жуковского пудре»,[373] да и Баратынский совсем исфранцузился.[374] Да и сам Пушкин? Как он калечит свой талант!!
Отзывы Бестужева о Пушкине – необычайно характерны. Перед Пушкиным наш критик всего более провинился, и здесь, вероятно, причиной не столько его критическая смекалка, сколько личные отношения, в которых было и много любви, и много соревнования.[375] Впрочем, в тех странных суждениях, с которыми мы сейчас ознакомимся, сквозит все та же неотвязная мысль о вреде подражания.
Для Бестужева Пушкин, конечно, большой человек. «Ты – надежда Руси – не измени ей, не измени своему веку, не топи в луже таланта своего, не спи на лаврах», – говорит Пушкину Бестужев. «Я готов, право, схватить Пушкина за ворот, – пишет он своим друзьям, – поднять его над толпой и сказать ему: стыдись! Тебе ли, как болонке, спать на солнышке перед окном, на пуховой подушке детского успеха? Тебе ли поклоняться золотому тельцу, слитому из женских серег и мужских перстней, – тельцу, которого зовут немцы Маммон, а мы, простаки, – свет!»[376]
Бестужев в своем заточении, конечно, не мог знать, чем Пушкин был занят в 1833 году, и эти слова его, при их неправоте, любопытны только как показатель того высокого мнения, какое Бестужев имел о своем друге как писателе. Но, несмотря на это преклонение, Бестужев не прощал Пушкину того, что он называл «уклонением от века в общем и от русской народности в частности». Когда он читал легкие лирические стихотворения Пушкина, ему казалось, что Пушкин – писатель, заблудившийся из XVIII века в XIX.[377] Когда Бестужев открывал его поэмы, они виделись ему «китайскими тенями», и он не досчитывался в них «чувства»(?). Он позволял себе, например, по адресу своего друга такие кощунственные строки: «Бесхарактерность, – пишет он, – отличительный признак нашей словесности. Но может ли быть иначе, когда Булгарин – знаменщик прозы, а Пушкин – ut, re, mi, fa – поэзии? Второй из них человек с гением, но оба они отличаются шаткостью; они заблудились из XVIII века. Вдохновение увлекает Пушкина в новый мир, но Булгарин не постиг его (нового мира) умом, а Пушкин не проникся его чувством».[378] «Итак, знаменитый Белкин – Пушкин? – пишет Бестужев тем же приятелям. Никогда бы не ждал (я повести эти знаю лишь по слуху). Впрочем, и не мудрено. В Пушкине нет одного поэтического, это – души, а без нее плохо удается и смиренная проза».[379] Что хотел Бестужев сказать этими странными словами?
