«Оставляя в стороне ложность или поверхностность многих мыслей, – заканчивал Белинский свой отзыв о Бестужеве как о критике, – пройдя молчанием неудачные и неуместные претензии на остроумие и оригинальность выражения, скажем, что многие светлые мысли, часто обнаруживающие верное чувство изящного, и все это, высказанное живо, пламенно, увлекательно, оригинально и остроумно – составляют неотъемлемую и важную заслугу Бестужева. Он был первый, сказавший в нашей литературе много нового, так что все, писавшееся потом в «Телеграфе», было повторением уже сказанного им в его литературных обозрениях.[387] Лучшим доказательством этого служит его примечательная и – несмотря на отсутствие внутренней связи и последовательности, на неуместность толков о всякой всячине, не идущей к делу, несмотря на множество софизмов и явное пристрастие – прекрасная статья о «Клятве при гробе Господнем». «Телеграф», во все время своего существования, ни на одну ноту не сказал больше сказанного Марлинским, и только разве отстал от него, обратившись к устаревшим мнениям, которые прежде сам преследовал. Да, Марлинский немного действовал как критик, но много сделал – его заслуги в этом отношении незабвенны»…
В этих словах – словах писателя, который признает себя должником своего предшественника, – указано, хоть и неопределенно, но довольно верно то место, которое занимает Бестужев в истории русской критики.
При определении его заслуги как критика не должна, однако, иметь решающего значения его статья о романе Полевого, так как она была написана в годы, когда критическая наша мысль уже достаточно окрепла. Бестужев ценен для нас, главным образом, как литературный судья 20-х годов, когда критика находилась еще в пеленках.
Наша критическая мысль двадцатых и тридцатых годов может быть подведена под два основных типа. Критик в своих суждениях исходил либо из
Бестужев не был силен ни своими знаниями разных теорий, ни способностью в них углубляться, он брал врожденным эстетическим чутьем и вкусом, который, как мы видели, хотя и делал крупные промахи, но в большинстве случаев попадал верно.
Но, кроме этого, в критике Бестужева была еще и другая, весьма значительная и новая сила; она сказывалась в публицистической тенденции автора, в постоянном его стремлении связать литературу с жизнью современной, в попытках исследовать общественные причины ее роста или увядания.[388] Эта публицистическая тенденция до Бестужева была в литературе почти совсем незаметна. В его время она проскальзывала в очень общей форме у Веневитинова и Киреевского, когда им приходилось касаться их излюбленного вопроса о культурном призвании русской нации и государства; она встречалась у Вяземского, который умел быть иногда острым и деликатным сатириком; попадалась она также в статьях Полевого и Надеждина, в форме более грубой. И только у Бестужева, который раньше их всех выступил со своим словом, эта публицистическая тенденция проступала наружу вполне определенно как руководящая тенденция, которой автор придавал большое значение.[389]
И если Бестужев был предшественником Белинского – как теперь уже признано – то Белинский мог вспомнить о нем не тогда, когда развивал какие-нибудь теории или когда отдавался непосредственному своему эстетическому чувству, а в те минуты, когда благодарил или упрекал искусство за его внимательное или невнимательное отношение к явлениям действительности.
Таковы были работы Марлинского в области критики и публицистики. И на этих работах, как видим, остался отпечаток его личности – нервной, возбужденной и впечатлительной.
Она – эта личность – и была центральной фигурой, которая привлекала к себе общее внимание и пользовалась общей симпатией. В ней кроется и главная причина успеха Марлинского как писателя.
Сам Бестужев любил при случае намекнуть на то, что он личность интересная.[390]
