Рылеев. Один из самых ревностных членов общества, человек весь в воображении, но, кроме либерализма, составляющего, так сказать, точку его помешательства, – чистейшей нравственности. Он веровал, что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убежден в правоте своего дела, то значит само Провидение им руководит. Это мнение частию делили с ним многие из нас. Хотя он был лучший мой друг, но для истины не скрою, что он был главной пружиной предприятия; воспламенял всех своим поэтическим воображением и подкреплял своей настойчивостью. Он первой дал мысль, чтобы служить в палатах для показания, что люди облагораживают места, и для примера бескорыстия. Ему последовал Пущин, и потом по переходе сего последнего в Москву в надворный суд многие молодые люди сделали то же. Он часто укорял меня за леность и равнодушие к обществу – я отзывался, что берегу свою деятельность на дело. Приезд и намерение Якубовича зажгло потухшую искру – начать действие, но как бы то ни было, если замысел Якубовича был непреложен, он более всех содействовал к отклонению удара. В вопросе об уничтожении Царствующей Фамилии он всегда был мнения, чтобы оставить в покое Константина Павловича для того, чтобы новое правление не разделилось на партии, имея грозу на границах. Из этого видно, какие детские были у нас расчеты; да и в преобразовании России, признаюсь, нас более всего прельщало русское платье и русские названия чинов. Со смертью Государя Императора его квартира была сборным местом заговорщиков. Он приглашал к себе новых знакомцев из полков, принимал известия, уговаривал всех. Дня за два у нас было шумное заседание – между прочим, Рылеев думал, что если не удастся, то с поднятыми полками ретироваться на поселения. Я сказал, что для марша надобны деньги – и для этого не худо захватить положенные в Губернском Правлении, заимообразно. Он очень рассердился за такое мнение и сказал, что это будет грабеж, что собственность должна быть неприкосновенна. Впрочем, прибавил, теперь нечего рассуждать, наше дело будет слушаться приказов начальника. С вечера сделав распорядок, кому где быть и как идти – разошлись. Перед делом я зашел к нему спросить, нет ли каких новых распоряжений, он сказал – «теперь Бог управит остальное». На площади его видел мельком с Гвард. экипажем и более уже не видал. Первые мои прибавления и показания других усовершат описание его действий.
Иван Пущин. В обществах давно, прежде был весьма рассудителен и говорил, что начинать прежде 10 лет и подумать нельзя; что нет для того ни людей, ни средств. В бытность мою в Москве (в мае) он повторял то же самое. Но, послышав о смерти Государя Императора, тотчас приехал в Петербург и уже говорил наравне с другими, что такого случая упускать не должно. Привез и конно-саперного брата своего, который сказал, что он говорил с вахмистром и эскадрон вывести можно. Но накануне сказал, что люди идут в караул и потому он приведет только человек сорок пеших. В день действия сего последнего не видал; но Иван Пущин был на площади, ободрял солдат и даже когда никто не принял команды, он взял это на себя, сказав солдатам, что служил в военной службе. В то время, как он говорил, что надобно еще подождать темноты, что тогда может быть перейдут кой-какие полки на нашу сторону – осыпали нас картечами, народ смял фронт, солдаты рассеялись и несмотря на наши усилия их остановить, увлекли всех в бегство.
Штейнгель. Действиями не помогал – но мнения был того же, что и другие. Не помню, он или Булатов сказал, что если теперь невозможно, то в Москве удобный случай в день Коронации будет. Это мнение не имело никаких продолжений, ибо решено было здесь начать, и только показывает, что он неискренне желал начала. В день 14 д. на площади не был.
Князь Одоевский. Принят мною с прошедшей зимы; но по пылкости своей сошелся более с Рылеевым и очень ревностно взялся за дело. Так как осенью ничего не предвиделось, то он и уехал на 4 мес. в отпуск, и мы очень удивились, когда он в первых числах декабря явился в Петербург. В это время я видел его раза два мельком, и он очень радовался, что пришло время действовать. Накануне стоял он в карауле и потому не успел передать мне своих офицеров, отчего ни одного из них на площади не было. К каре прискакал он верхом, но слез, и ему сейчас дали в команду взвод для пикета. Стоял он тут с пистолетом – более его не видал.
