– Ну скажи, зачем ты это сделал, хотя знаешь, что я все время на виду, что вся моя жизнь – это игра на сцене: на радио, на телевидении, день за днем? Я всю жизнь провожу на сцене, черт бы тебя побрал!
Дюрок неожиданно прервал молчание:
– Вся твоя жизнь – игра на сцене?
– Да, и я испытываю неимоверное давление! Неимоверное!
– Ты хочешь знать, почему я сказал все это тому журналисту? Представь себе, само собой вырвалось, настолько я был потрясен тем, что ты выбрал меня, когда нужно было кого-то привлечь к сочинению хвалебной статьи о тебе, причем в одной из тех газет, которые ты всю жизнь поливаешь грязью, а между тем мы с тобой не общались ровно полгода, если точнее, то с того самого дня, когда ты за спиной сына заставил меня сотворить эту мерзость.
Дюрок представлял себе Александра, который прятался за дверью кабинки, он хотел, чтобы тот знал, к чему принудил его Жан. Повисла пауза. Расчет Мишеля оправдался. Когда Фарель снова заговорил, голос у него немного дрожал.
– Ты злишься на меня за то, что я тебе не позвонил? У меня на работе непрерывный стресс! Ты не можешь себе представить, сколько коршунов вьется надо мной, чтобы меня разорвать!
– У тебя на работе стресс? А я по твоей милости уже полгода сижу на антидепрессантах.
– Мишель, сейчас все сидят на антидепрессантах, только разных производителей. Прояви чуткость. Поставь себя на мое место.
– Ты ни разу мне не позвонил…
– Я был занят. Послушай, это не самое удачное место для того, чтобы об этом говорить, – произнес он, положив ладонь на ручку двери и давая понять, что пора заканчивать. – Кто-нибудь может нас услышать. Давай пообедаем вместе, позвони Жаклин.
Дюрок не шелохнулся.
– Я знаю тебя больше пятидесяти лет, но договариваться о встрече должен через секретаршу. Ты так изменился, Жан. Если человек обладает хоть какой-то властью, ты ведешь себя с ним почтительно, но если ему нечего тебе предложить, обливаешь презрением. Ты умело применяешь правило, которое привело тебя к цели: «Силен со слабыми, слаб с могущественными».
– Будь добр, не учи меня жить, по крайней мере не сейчас.
– Ты всегда плохо отзывался обо мне, притом что я всегда был рядом, когда ты во мне нуждался.
Жан снял ладонь с дверной ручки и повернулся к Мишелю:
– Ты прямо здесь решил выяснить, у кого из нас выше нравственность?
– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю…
– И к чему все это? Ты мне угрожаешь? Ты ведь можешь все потерять…
– Я и так уже потерял здоровье и уважение к себе. Поставил дружбу выше этики и теперь сам себе противен.
– Мне нужно идти, меня ждут.
– Как ты мог просить меня сделать аборт той девушке и скрыть от сына, что все допустимые сроки уже прошли?
– Я сделал это для того, чтобы его защитить, как и ты. А чего ты хотел? Чтобы я позволил этой карьеристке сломать Александру жизнь? И потом, она сама не возражала!
– Воображаю, что ты ей посулил, чтобы убедить.
– Все, что я сделал, – это ради блага сына.
– Ты всегда находишь оправдание своим поступкам, даже недопустимым.
– Мишель, мир жесток и несправедлив, и да, я готов совершать недопустимые поступки, лишь бы защитить свою семью.
– Полное отсутствие морали, цинизм, осложненный самолюбованием, – вот в чем твоя проблема. Ты считаешь, что все перед тобой в долгу, что ты способен все контролировать – и людей, и обстоятельства. Скорее всего, веришь, что можешь саму смерть держать на почтительном расстоянии! Да, мне кажется, что даже смерти ты не боишься.
Фарель посмотрел на него, ничего не ответив. Мишель не ошибся, Жан боялся не смерти, не она заставляла его замирать в оцепенении, а возможность внезапной трагедии: этот страх никогда не покидал его с тех пор, как, вернувшись из школы, он обнаружил труп матери, и теперь был уверен, что, когда человеку страшно, может произойти все что угодно.
– Ты совсем не разбираешься в людях. Ты никому не сочувствуешь.
Жан его как будто не слышал. Все, что было дано ему от природы, он использовал, как сумел. Любил, жадно желал, с азартом отдавался работе. Имел единственный недостаток – не разбирался в
– Ты о сыне подумал? Что с ним будет, когда в один прекрасный день он об этом узнает?
– Не узнает. Помни, что я тебе сказал. Расскажешь – потеряешь все: репутацию, работу, которую так любишь, будешь изгнан из медицинской корпорации.
– Зато, по крайней мере, примирюсь с самим собой.
Фарель издал короткий нервный смешок и, открыв дверь, бросил:
– Знаешь, что случается с теми, кто думает, будто можно выжить, соблюдая законы морали? Рано или поздно их растопчут.
