Жан Фарель отменил заказ на столик в большом ресторане на площади Мадлен, где был завсегдатаем, – слишком много волнений. Он пересек улицу Фобур-Сент-Оноре, бледный, дрожащий, его знобило. Выйдя из Елисейского дворца, он растерял весь свой блеск. Там им удалось создать видимость сплоченной, любящей, крепкой семьи. Теперь все расползлось, конструкция покрылась трещинами и грозила обрушиться. Он думал только о попытке самоубийства Франсуазы. Как только церемония закончилась, Клер отправилась к Адаму, оставив преподнесенный президентом букет на одном из накрытых столов, а Жан забрал его, намереваясь подарить Франсуазе, поскольку она так этого хотела. Он ненадолго остановился прямо посреди улицы, выложил в твиттер фото, сделанное во время церемонии награждения, и написал:
Несмотря на поздний час, он заказал такси и поехал в больницу Биша, куда увезли Франсуазу. По радио крутили французскую эстраду, Жан попросил водителя выключить музыку. Зашел на свою страничку в твиттере, чтобы посмотреть комментарии: несколько поздравлений, но в основном издевательские реплики:
Он написал «Помётный» вместо «Почётный», и из-за этой опечатки его твит стал предметом насмешек. Он удалил его, но беда уже случилась, и скриншоты разлетелись по сети. Фарель ругал себя за то, что не перечитал твит, прежде чем выложить: поспешность и импульсивность погубили не одну карьеру.
Ему не стоило ни малейшего труда проникнуть в больницу, хотя час был уже поздний и время посещений давно закончилось, – его улыбки и автографа оказалось достаточно для того, чтобы перед ним открылись двери психиатрического отделения: известность обеспечивала ему повсеместный беспрепятственный пропуск. У него возникло мучительное ощущение, будто он снова переживает драму с сыном, тот страшный момент, когда ему позвонили и сообщили, что Александр пытался покончить с собой. Медсестра попросила его «надолго не задерживаться» и не утомлять пациентку, так как та «очень ослаблена». Держа в руке президентский букет, он ринулся вперед по коридору, ведущему к палатам. Это свойство славы – уверенность, что для того, чье лицо появляется на экране, нет ничего невозможного, – он любил больше всего. Он слышал крики, доносившиеся из-за стен, они его пугали, и он старался идти как можно быстрее, лихорадочно ища номер палаты Франсуазы. Комнатка была маленькая, темная, душная, он предпочел бы, чтобы Франсуаза лежала в частной клинике, а не в этой государственной больнице с облупленными стенами и стойким запахом эфира. Ничего не выражавшее лицо Франсуазы застыло в суровой неподвижности, как у античной мраморной статуи. Тело до самой шеи закрывала белая простыня, напоминавшая саван. Из-под нее виднелись только кисти рук в коричневых пятнышках. Растрепанная, без макияжа, с высохшей кожей, она выглядела восьмидесятилетней старухой. Жан приблизился к ней, поцеловал в лоб. От кожи исходил какой-то едкий запах.
– Как ты себя чувствуешь, любимая? – спросил он.
– Я в полном порядке, – ответила она. – Как видишь, попытка не удалась.
Ее веки медленно опустились; губы у нее растрескались, как в тот день в Южных Альпах, когда они несколько часов поднимались по склону, пока не добрались до маленького укромного отеля в горах, на высоте две тысячи пятьсот метров. Он с удовольствием вспоминал о том страстном чувстве, которое они пережили, о наслаждении, которое он получал, долгими часами не выпуская ее из объятий.
– Что на тебя нашло?
Он пытался говорить бодрым голосом. Злость и гнев куда-то испарились. Франсуаза молча смотрела на него. Что она могла ему сказать? Она, как умела, строила свою жизнь, не покушаясь на его свободу, его независимость. Она знала, что нужно от него уйти, что для него главное – его собственное выживание, умственное и физическое. Ее и так уже увлекло слишком далеко за пределы ее возможностей. Он наклонился к ней, погладил по руке.
– Прости меня, – произнес он, сжав ее пальцы. – Я был так груб, так глуп. Вел себя как полное ничтожество, мне так жаль, я тебя люблю. Ты ведь меня знаешь, я такой вспыльчивый.
Франсуаза отвернулась.
– Скажи что-нибудь!
Она пристально посмотрела на него.
– Ты был смелым, Жан. В своей профессии ты не боялся рисковать, ты находился в самом центре политического реактора этой страны, да, ты был смел, и это меня восхищало, но в частной жизни отваги у тебя ни на грош.
Вечно одно и то же – желание узаконить внебрачную связь, хотя именно запретность и безрассудство делали ее такой волнующей.
– Меня целиком захватила работа!
