Александр сосредоточился: если он хочет выжить, нужно быть сильным, нужно приспособиться к этой новой ситуации. Он вспомнил речь одного из профессоров, произнесенную в первый день учебного года в Стэнфорде: «Все вы блестящие студенты, вы отличаетесь пытливым умом и высокими амбициями, но то, что всегда будет отличать вас от всех остальных, – это ваша приспособляемость. – И тут этот крупный математик, специалист по алгебраической топологии, процитировал Дарвина: – Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям».
Переломным моментом стало известие о случившемся – утренний звонок жены Адама, ее гневный, обличающий голос, яростные упреки. Клер старалась держать себя в руках, не терять достоинства, сопротивляться приступам умопомешательства, но внутри у нее что-то оборвалось, всем своим существом она стремилась отклонить удар в надежде, что сын представит другую версию, имеющую моральное оправдание, которую она противопоставит версии Милы, но Александр выключил телефон, и Адам сказал, что это подтверждает его вину, поэтому она не нашла иного выхода, кроме как позвонить Жану, чтобы он ее успокоил и убедил, что это всего лишь кошмар, что он все уладит, но он только сказал: «Это ты во всем виновата» – других слов для нее у него не нашлось. Он был в курсе и пытался с ней связаться, Лео получил информацию, было подано заявление, а больше он ничего не знает. Адам раз за разом излагал последовательность событий так, как его жена описала по телефону: «Он ее несколько раз изнасиловал! Он угрожал ей ножом!» – а Клер возражала, что это невероятно, как будто слова могли унести ее в параллельный мир, где ее сын ни в чем не виноват. Она не верила в возможность изнасилования, у Александра все шло хорошо, он счастливо жил в Штатах, у него не было причин проявлять жестокость. Адам закончил разговор и теперь пристально смотрел на Клер, не в силах вымолвить ни слова. Он схватил куртку и направился к входной двери.
– Ты куда? – спросила Клер.
– В больницу Отель-Дьё, в отделение судмедэкспертизы, к своей дочери и ее матери.
– Твоя бывшая жена написала заявление, даже не поговорив с тобой. Тебе не кажется, что она пользуется этой историей, чтобы нам навредить?
– Нет, она никогда не стала бы использовать для этого дочь. Она боялась, понимаешь, боялась, что под твоим давлением я отговорю ее идти в комиссариат.
– Ты ведь скажешь ей, чтобы она забрала заявление, правда? – попросила она, вся дрожа. – Этому должно быть какое-то объяснение.
– Какое объяснение? Твой сын изнасиловал мою дочь. Ты понимаешь, что это означает?
– Мы ничего пока не знаем.
Он замер:
– Ты считаешь, что моя дочь лжет? Что она все это выдумала? А с какой целью?
– Я этого не говорила, но я и правда не верю, что мой сын способен на такое.
– У насилия не всегда есть рациональное объяснение, я об этом кое-что знаю.
– Нужно, чтобы наши дети объяснились с нами.
– Это значит: нужно забрать заявление?
– Послушай, ты не можешь так поступить со мной. Если заявлению дать ход, Алекс не сможет продолжать учебу в Стэнфорде, он все потеряет. Он очень уязвим, я прошу тебя, не разрушай все, что он с таким трудом восстанавливал после попытки самоубийства.
– Значит, тебя только это интересует? Карьера твоего сына? Ты хоть на секунду задумалась о страданиях моей дочери? О том ужасе, который она пережила? Ты вообще понимаешь, что говоришь?
– Прости, я готова поверить, что произошло нечто серьезное, но умоляю тебя, не действуй сгоряча, иначе ты рискуешь все погубить из-за одного звонка бывшей жены.
– Я тебе толкую о моей дочери… Я говорил с ней по телефону, она совершенно подавлена, двух слов связать не может, он растоптал ее. Ты можешь это понять?
Повисло долгое молчание, потом Клер заговорила снова:
– Наверняка ее что-то оскорбило или шокировало, но ее мать могла преувеличить серьезность произошедшего и заставила ее написать заявление, чтобы сделать мне больно.
– Мать Милы никогда не стала бы писать заявление, если бы не была уверена в том, что все это правда. Слушай, ты так и не поняла? В ультрарелигиозной среде, если девушку изнасиловали, от нее все отрекаются. Короче говоря, я даже удивился, узнав, что мать пошла вместе с ней в полицию, чтобы подать заявление. Ты не представляешь себе, чего ей это стоило…
Он проговорил эти слова срывающимся голосом, как будто у него внутри разверзлась пропасть. Клер подошла к нему, он держался холодно, отчужденно и оттолкнул ее. Она оправдывалась, говорила, что ни в чем не виновата и у него нет причин отдаляться от нее.
– Я приеду забрать вещи, когда тебя не будет дома.
– Мы больше не будем вместе жить?
– Идет следствие, и нам с тобой лучше не видеться.
