Франсуаза с нежностью посмотрела на него. Сейчас она походила на маленькую послушную девочку – она, настоящий боец, бесстрашная журналистка, которой всегда руководила только любовь к своему делу. Она побывала во многих горячих точках, но самый сильный страх испытала здесь, в этой больничной палате.
– Ты сказала кому-нибудь в газете?
– Нет.
– Надо будет организовать твой уход.
– Каждый день я боюсь допустить ошибку, проверяю все по двадцать, по тридцать раз. Меня всю начинает трясти, как только я слышу о фейковых новостях.
– Я позвоню своему адвокату, он все устроит наилучшим образом. Ты уйдешь как полагается.
– Невозможно уйти «как полагается», если так любишь свою газету.
– Скажем так, ты с честью выйдешь из положения. С королевским достоинством.
– И ты поможешь мне уехать в Швейцарию. И позаботишься о Клоде.
– Зачем об этом говорить?
– Этим начинают заниматься заранее, за год-два или даже больше. Если ты меня любишь, то должен помочь мне умереть. Вот, возьми бумаги в ящике.
– Нет.
– Возьми. Пожалуйста.
Жан сморщился и медленно выдвинул ящик. В нем лежал буклет некоего учреждения, организующего эвтаназию в Швейцарии. Он взял брошюрку и положил в карман:
– Не знаю, готов ли я к такому…
– Знаешь, что мне как-то раз сказал один парижский издатель?
Жан снова поморщился. Он не любил рассуждений о возрасте и деградации. Он был уверен в том, что нужно бороться и что в этой борьбе женщины и мужчины равны. Он наклонился к Франсуазе и поцеловал ее в лоб:
– Я люблю тебя, Франсуаза. Люблю тебя такой, какая ты есть. Ты величайшая журналистка в мире, и ты женщина всей моей жизни.
– Я тоже тебя люблю.
Она страстно любила мужчину, в котором воплотилось все то, что она ненавидела в людях.
– До свидания, любимый, – произнесла она, потом насмешливо добавила: – В тот день, когда я назову тебя папой, убей меня.
Жан пошатываясь вышел из палаты; он испытывал чувство безграничного одиночества. Механически открыл твиттер, зашел на свою страницу: пятьсот сорок три ретвита, приятная неожиданность. На обратном пути, сидя в такси, он попытался сосредоточиться и стал кое-что записывать, готовясь к завтрашнему интервью: у него в гостях будет один из самых известных судей, ведущий процессы по обвинениям в терроризме, и он его спросит, правда ли, что Франция находится в состоянии войны. Он приехал на канал с опозданием, Жаклин уже отправила ему десяток сообщений. Войдя, он сразу обнаружил, что Китри Валуа нет на месте. Обычно она сидела у самого входа, за временным рабочим столом, разложив на нем свои вещи: инжирную ароматическую свечу, разноцветный блокнот и красные записные книжки. Жан спросил у Жаклин, куда подевалась «девочка-стажерка», она ответила, что утром та сообщила, что увольняется. Позвонила, «совершенно растерянная», и заявила, что у нее «серьезные личные проблемы».
– Она больше ничего тебе не сказала?
– Нет.
Неожиданно он почувствовал угрызения совести: наверное, ей было стыдно за то, что она переспала с ним, и он отправил ей еще одно сообщение:
Она не ответила. Он тут же пожалел, что написал ей: текст внушал подозрения, а в подобных историях нельзя оставлять следов. Что, если она сумасшедшая? Или аферистка? После дела Доминика Стросс-Кана Жан проявлял особую осторожность: его потрясли видеокадры, на которых этот известный политик, потенциальный кандидат в президенты, человек блестящего ума, выходит из полицейского участка в наручниках, словно какой-то воришка. В те дни он позвонил ему и выразил поддержку. Войдя в свой кабинет, он сразу же связался с Лео: «Приезжай немедленно». Лео появился у него спустя четверть часа. На нем были черные джинсы и рубашка с несколькими расстегнутыми пуговицами, как будто он выскочил из дома в страшной спешке.
– Кажется, я совершил глупость, – холодно сообщил Жан. Потом рассказал, что накануне он переспал с молоденькой стажеркой. – Эта девушка неотвязно крутилась возле меня.
Объяснил, что отправил ей сообщение, которое можно истолковать так, будто он преследовал ее или воспользовался ее доверчивостью.
– Тебе есть в чем себя винить? – спросил Лео, закуривая сигарету.
– Нет, конечно нет, ты же меня знаешь, я никогда никого ни к чему не принуждал… Я даже спросил ее согласия, представляешь? Прошу тебя, не кури у меня в кабинете. И приведи в порядок свою рубашку.
– Так в чем проблема? – осведомился Лео, раздавив сигарету.
– Не знаю. Сегодня утром она уволилась. По словам Жаклин, с ней было что-то не так.
– Ты параноик.
– Да, ты прав.
– Ты принял меры предосторожности?
– Да, конечно.
– Тогда ты ничем не рискуешь.
– Не надо меня успокаивать.
Жан пребывал в крайнем напряжении.
– Хочешь, я с ней поговорю?
– Нет, вот этого не надо.
