– Тебе и правда нечего опасаться. Но я все же наведу о ней справки.
Лео сразу ушел. Жан схватил телефон: Клер отправила ему пять сообщений, он их пропустил. Он позвонил ей. Нет, у него не было времени послушать ее по радио. Она говорила торопливо, с нажимом и плохо скрытым отчаянием. Ее статья вызвала поток возмущенных откликов, ее оскорбляли, даже называли расисткой! Жан ликовал: что может сделать ее новый приятель, столкнувшись с такой ситуацией? Он не имеет ни малейшего представления об их жестокой среде, о нападках, ударах исподтишка, политической риторике, о влиятельности медиа и соцсетей, об этих гигантских безжалостных жерновах. Он терпеливо выслушал Клер, потом посоветовал ей смириться с происходящим.
– Нет, я жалею, что пошла на эту передачу. Я высказывалась слишком поспешно, уступила соблазну быть поверхностной, как это нынче принято. От всех требуют немедленно сообщить свое мнение по любому поводу, по горячим следам, не позволяя взять паузу и критически взглянуть на происходящее, взвесить за и против, словом, говорить не думая. Моя мысль ушла куда-то в сторону, и мне сейчас очень противно.
– Ну и зря. Хорошо ли, плохо ли, нужно, чтобы о тебе говорили.
– Ты прекрасно знаешь, что я не стремлюсь к известности.
– А между тем, давая интервью, ты становишься известной.
– Это правда, но я очень тяжело переношу агрессию в соцсетях… Все эти анонимы, которые срываются с цепи… все это публичное линчевание. Мне кажется, я не выдержу такого натиска.
– Тогда тебе надо было выбрать другую профессию, – сказал он с ироничным смешком.
Жан отложил телефон, ослабил узел галстука: он задыхался. У него создалось впечатление, будто его сердце колотится слишком быстро, а давление стремительно растет. Он почувствовал тяжесть в груди. Посмотрел на свои смарт-часы, фиксировавшие малейшие изменения сердечного ритма. Пульс был в норме. Он достал из кармана маленькую металлическую пластинку: при подключении к телефону она записывала электрокардиограмму. Положил пальцы на пластинку. Через несколько секунд высветился результат: все было в норме. И все же он смутно чувствовал, что все совсем не в норме.
Жан Фарель восстановил цепь событий, начиная с той минуты, когда получил смс от Китри Валуа, и до того, как она вышла из его квартиры: он не помнил, чтобы к чему-то ее принуждал. Он опасался клеветнических разоблачений – всего, что могло испортить его профессиональную репутацию и поставить под вопрос дальнейшую работу на телевидении. Особенно он боялся слухов: они могли разрушить любую карьеру. Эту девицу, чтобы погубить его, мог подослать к нему Баллар, какой-нибудь конкурент-журналист или злопамятный политик. Он выгуливал Клода на поводке в парке у Гран Пале, люди узнавали его, и он махал им рукой, тщательно скрывая смятение. Он направлялся в сторону офиса, когда позвонила консьержка из дома на улице Жоржа Манделя, где находилась его основная квартира: к нему приехали полицейские. Затаив дыхание, он вслушивался в ее слова, которые она повторяла бесконечно, словно на закольцованной записи, но тут Клод с подозрительным упорством принялся лаять на какую-то группу людей. Он словно взбесился.
– Что им понадобилось?
– Они только сказали, что у них ордер на обыск, вошли внутрь – и все.
Жан нажал на отбой, тут же позвонил Лео и объяснил ситуацию. Брат успокоил его:
– Слушай, не надо паниковать, скорее всего, это какая-то ерунда.
– Нет, это наверняка не ерунда. Они прямо сейчас проводят обыск у меня дома. Что делать?
– Ждать. Приезжай ко мне, это позволит выиграть время.
Жан отвел Клода в свою рабочую квартиру, проверил, не оставил ли там чего-то компрометирующего, потом отправился к Лео, в 17-й округ. Строгость оформления – белые стены, деревянная мебель – свидетельствовала о стремлении к безликости, и это выглядело почти подозрительно. Лео жил один, Жан не представлял себе, есть ли у него женщина. Когда он заводил разговор на эту тему, Лео только улыбался или заявлял, что он агент ГУВБ[24] и не может заводить никаких привязанностей. В действительности же все было куда более трогательно: вся его жизнь вращалась только вокруг брата, и никого больше в ней не было. Они составляли неразделимое целое, правда, с определенным перекосом. Лео, казалось, полностью зависел от брата, он был при нем вроде приближенного раба. Кое-кто называл Лео «Апорт», словно речь шла о собаке. Жан сел на деревянный стул. Лео налил ему стакан воды:
– Тебе не о чем волноваться. Даже если девочка подаст на тебя заявление, ее свидетельство не будет иметь никакого значения. Посмотри, что я нашел у нее в столе.
Он достал конверт, открыл его. Внутри были фотографии Жана, статьи о нем, с маниакальной аккуратностью вырезанные из газет и журналов.
– Мы имеем дело с поклонницей, если только она не работает твоим пресс-атташе.
– Она слишком молода, чтобы быть моей фанаткой. Как правило, я нравлюсь домохозяйкам за пятьдесят.
– Ты неотразим.
– Это не смешно. Что мне грозит, если она подаст заявление?
– Ты же знаешь, я не люблю воображать что-то плохое, пока оно не произошло.
