Мила залилась слезами. Мэтр Розенберг заявил председателю суда, что мэтр Селерье оказывал на истицу давление. Генеральный адвокат напомнил, что адвокат ответчика не имеет права дурно обращаться с потерпевшей. Он закусил удила: вопросы стороны защиты были тенденциозными, резкими – это просто неслыханно. Мэтр Селерье ответил ему, что защищает своего клиента:
– Ведь это ему грозит опасность провести двадцать лет за решеткой, и мой долг открыть правду, я уважаю горе заявительницы, но несоответствия все же очевидны.
Председатель объявила пятнадцатиминутный перерыв.
Как только слушания возобновились, мэтр Селерье снова обратился к Миле. Он сказал, что в его намерения не входило задеть ее, а только установить истину.
– Мадемуазель Визман, до встречи с месье Фарелем вам уже доводилось испытывать на себе сексуальную агрессию?
– Нет.
Он сделал паузу и снова заговорил:
– Между тем на следующий день после того, как средства массовой информации рассказали о деле Вайнштейна и в сети появился хештег #РазоблачиСвинью, в вашем твиттере можно было прочесть следующий текст: «В тринадцать лет, когда я была в детском лагере и заболела, один из воспитателей зашел ко мне в комнату якобы для того, чтобы измерить мне температуру, и засунул руку мне в трусы. #РазоблачиСвинью». Вы помните этот твит?
Мила разрыдалась.
– Мадемуазель Визман, вы помните, что написали этот твит?
– Даже не знаю.
– Вы не помните, что к вам грубо приставал воспитатель, или не помните, что написали этот твит?
– Не помню, что написала.
– Но вы подтверждаете, что подверглись сексуальной агрессии?
– Да.
– Мадемуазель Визман, в каком году вы были в детском лагере?
– Я уже не помню.
– Однако это важно, поскольку вы утверждаете, что подверглись сексуальной агрессии со стороны воспитателя.
– Мне было тринадцать лет.
– Проблема в том, что вы только один раз проводили каникулы без родителей, в загородном летнем лагере, и вам тогда было десять лет.
– Да, правильно, но то, что произошло, было не в лагере, а дома у моей подружки, и сделал это ее отец.
– Почему вы тогда никому не пожаловались?
– Он мне сказал, чтобы я никому не говорила.
– У меня больше нет вопросов.
Судья попросила Александра встать и спросила, хочет ли он что-нибудь добавить. Нет, ответил он, ему нечего сказать. Заседание объявили закрытым. Продолжение слушаний было назначено на четырнадцать часов.
Следующей давала показания психолог, которая по запросу следственного судьи беседовала с Милой спустя полгода после событий. Она сообщила, что у Милы Визман нормальная клиническая картина, у нее не выявлено медицинских патологий, способных привести к неадекватности суждений:
– Мы имеем дело с интровертной личностью, обладающей скрытным характером. Ей зачастую трудно выразить свои мысли, донести их до окружающих, и этим объясняется психологическая декомпенсация, возникшая как реакция на пережитые события. В момент рассматриваемого здесь деяния девушка, вероятно, пребывала в состоянии полного упадка сил, что не позволило ей защищаться. У нее развился сильнейший тревожно-депрессивный синдром, сопровождающийся паническими атаками; она набрала вес. – Психолог добавила, что до бойни в Тулузе у Милы Визман было счастливое детство. – У Милы очень теплые отношения с отцом, однако развод родителей она пережила тяжело. Она говорит, что новая спутница отца ей очень нравилась, хотя Мила и сердилась на нее за то, что она разбила их семью. Мать, Валери Берда, сорока лет, живет в Бруклине, там она снова вышла замуж за человека из среды ортодоксальных иудеев. У них родился сын. Младшая сестра Милы живет с ними. Сейчас Мила почти не общается с матерью: «Мои родители после развода окончательно разорвали отношения, мать злится на меня за то, что я уехала к отцу во Францию». Мила испытывает сильное чувство вины, потому что мать постоянно твердит, что, если бы она осталась с ней в Соединенных Штатах, такого бы не случилось. Мать ненадолго заезжала в Париж, чтобы повидаться с дочерью, когда произошло то, что является сейчас предметом разбирательства.
