Не было ни боли, не мыслей, только пустота. Я не могла остаться в живых, просто не могла! Я ничего не помню. Так тяжело открывать глаза… Так хочется пить… Но где я? Как я умудрилась выжить? И главное — почему?
Я приоткрыла глаза, ожидая увидеть смеющиеся рожи нежити и демонов, но вместо этого уперлась взглядом в нежно-белую занавесочку и длинную капельницу. Вена на левой руке была вспорота и аккуратно втравлена в длинную иглу. Та-ак… я в больнице. Час от часу не легче.
— Эй! — Робко позвала я.
Тот час же шторка всколыхнулась, явив моему взору сухонькую старушку в чепце и халатике — сиделку.
— Очнулась, миленькая?
— Д…да. — Неуверенно кивнула я, мысленно отмечая ощущения — боли нет, слабости нет, я совершенно здорова! Но тогда…
Словно прочитав мои мысли (впрочем я сейчас бы ничему не удивилась) старушка бойко пошла в пояснения:
— Ох, доченька, ну и намучились же мы с тобой! Обескровленная, рваная, чуть живая… И в чем хоть душа-то держится? Девонька, кто ж тебя так, а? Ужо волки какие погрызли? Рану-то наши доктора залатали, переливание свершили, намаялись, уж не думали, что вылезешь. Ан нет! Видно, Боженька тебя бережет.
— Может быть. — Пожала плечами я.
— Девонька, я вот чего не пойму — как ты в приемной-то оказалась? Сидели мы с Патрикеешной, чаи пили, а тут вдруг… Ой, страх один, даже пугать тебя не буду! У тебя родни-то нема?
— Ес…Нет. — Грустно поправилась я. — Никого нет.
— Бедненькая ты моя, кровиночка! — Запричитала добрая старушка. — На что тебе такие напасти-то, несчастненькая, кому ж ты так не угодила? Не иначе порча это, порча. У меня сестра, помнится, была, так ей один колдун предсказал…
— Извините, но я устала. — Раздраженно оборвала я своохотливую сиделку.
— Да, да, конечно, деточка. Как скажешь, милая. — Старушка сокрушенно задернула занавеску и, вздыхая, отошла.
Я откинулась на подушки и неожиданно всхлипнула. Одернула себя — что за глупости? Ты жива… Радуйся! Нет причин для горя, жизнь продолжается, есть в мире счастье…
Слезы брызнули из глаз, горячие слезы. Я рыдала, билась в истерике, звала… Звала в надеже на возвращение… Он не пришел.
Сколько дней прошло — десять, пятнадцать, тридцать? Мне все равно. Я рыдала. Я смотрела на пламя огня в камине, я вдыхала аромат его некогда присутствия, целовала его одежду и ждала — может он вернется? Может быть придет? И ждала напрасно…
Из больницы меня выпустили несколько дней спустя — дураки! — они не верили, что столь быстрое исцеление возможно. Я брела по улице, запахиваясь в больничный халат, чувствуя, как слезы леденеют на морозе и боль пронзает щеки. Мне было все равно. Его нет.
Куда пойти я не знала и поэтому завернула к дому, к нашему бывшему дому. Квартира оказалась цела, невредима и тиха, как склеп. Где погромы, где кровь, где Лео? Я упала на кровать, и, понимая, что все кончено, крепко уснула.
Летели дни, а я все сидела. Сидела в его любимом кресле, прижимая к груди его пальто, и плакала. Я не хотела есть, изредка спала. Я хотела умереть, но не могла, потому что надеялась. А надежда, как говориться, умирает последней.
Едва я засыпала, как меня мучили сны, мне снился Лео. Я вновь слышала его смех, вновь смотрела в его глаза и сердце мое рвалось от счастья. Тем больнее были мои пробуждения в темноте и одиночестве.
Я слышала стук в дверь. Я знала, что приходил Нек — он рыдал под дверью, просил прощения и грозил мне расправой — я молчала. Мне было все равно. Я зарывалась головой в спинку кресла и молчала, боялась дышать.
Я перестала различать дни и ночи, умом понимая, что это всего лишь этап, что это надо пережить, но сердцем мучительно страдая. Часы над камином остановились, темные занавески отрицали существование мира и сейчас я была этому рада. На что мне мир, если его нет? Да, он спас меня, добавил своей крови, обрек на жизнь, но зачем?! Я хотела умереть. Ах, как же я устала!
Я заснула и увидела странный сон…
…Я понимала, что больше так продолжаться не может. Я сойду с ума или же отыщу его. Плевать — прогонит он меня, обругает, обольет грязью — плевать. Я увижу его и только, я услышу его голос и это искупит все. Я люблю его.
Я обогнула кресло, откинула одеяла, распахнула двери и выбежала на улицу. Темная ночь — три, два часа? Не важно. Я бежала, не ощущая ни страха, ни холода, мои босые ноги летели над землей, ночная сорочка из тончайшего бархата развевалась по ветру. Я была похожа на призрак — исхудавшая, лихорадочно бледная, ненормальная.
Куда я бежала? Не важно. Ночь окрыляла меня, дарила свободу, я плакала от счастья, ибо знала — я найду его, где бы он не был. Мое сознание не было моим, я летела по зову сердца, насколько банально бы это не звучало.
Темный домик, старые доски, прогнившая дверь. От моего удара она разлетелась в щепки. Я оказалась в кромешной темноте. В ней сиял лишь один ночник — Лео.
Он вскочил стремительно, отлетел к стене, боясь приближаться. Мы молча взирали друг на друга. Я боялась разрушить иллюзию, боялась разбить хрупкий сон, боялась очнуться опять в темной огромной зале, где давным-давно потух камин. Я смотрела…
