Долго сидеть одной ей не дали. По аллейке вышел навстречу молодой совсем парень, левая рука в гипсе, с подпорками да в локте согнута и в сторону торчит — в дверь только боком, эта сложная конструкция именуется «самолетом». У Раисы сейчас такая же, но на правой руке. Сразу вспомнилось, как в самом начале обороны Алексей Петрович чехвостил какого-то молодого врача, с полчаса провозившегося над таким же каркасом из шин Крамера: “Медицински-то такое вытяжение с первого часа обосновано, а вы подумали, коллега, как его с этим “самолетом” в самолет грузить будут? По санитарно-тактической обстановке ему тут повязку Дезо нужно, а про “самолет” в карточке особо отметить!”
Парень очень хотел закурить и искал кого-нибудь с двумя здоровыми руками, чтобы помог с самокруткой. Увидев, что Раиса тоже “не пилот, но в самолете”, искренне огорчился.
— Может, мы хоть в две руки ее сообразим, сил нет, как курить охота!
Раиса попробовала помочь и со второго раза получилось вдвоем завернуть табак. Раненый с удовольствием затянулся.
— Ну вот, так и жить можно. А с тобой, сестренка, что? Кто обидел? — увидал он Раисины заплаканные глаза. — Ты только скажи, я его одной левой! — и смутился, глядя на гипс.
Говорить пришлось о свежей сводке. Товарищ по несчастью нахмурился, втянул с новой силой дым, но ответил твердо:
— Слово даю, Крым мы воротим! Воротим и фрицев в море перетопим! Ты ведь тоже севастопольская? Я земляков сразу чую! Отберем его, верь моему слову. Ты по званию-то кто?
— Военфельдшер. Я не севастопольская, — Раиса опустила голову, — но там — товарищи мои.
— Воевала в Севастополе — значит, наша, севастопольская! Я с начала навигации сюда ходил, глядишь, и твоих кого привез. Лучше скажи, раз ты по медицинской части, когда меня из этой скорлупы-то вынут? Хожу, понимаешь, как краб с панцирем. Ни покурить, ни поспать, десять раз повернешься, пока устроишь ее, окаянную.
Точь-в-точь как Кондрашов когда-то, ее новый знакомый сокрушался, что лечиться предстоит еще долго. И тоже выспрашивал, нельзя ли что-то придумать, чтобы побыстрее, ведь надоело, сил нет, наши там сейчас в море небось, а я тут бока отлеживаю. “Как же все знакомо! Эх, Кондрашов, Кондрашов… Тоже, наверное, там остался.”
Раиса начала привычно его утешать, что гипс хотя и надолго, зато руку спасли и потом как новая будет. Даже вспомнила про “физиологически обоснованное положение и постоянное вытяжение для правильного формирования костной мозоли”. И этот понятный разговор, ненадолго вернувший ее к прежней работе в госпитале, притушил собственную боль.
В ту ночь сон долго не шел к ней. И в самом деле, десять раз повернешься, пока удобно руку устроишь. Да и не в ней одной дело. Снова и снова сами собой приходили на память знакомые лица, чуть закроешь глаза — и вот ты опять в Инкермане, и все рядом, все еще живы.
На новом месте с самого начала спалось худо. Звуки, долетавшие из коридора, были так хорошо знакомы, что Раисе все время казалось, что она на службе. Даже задремав, она каким-то образом улавливала все, что творилось вокруг: и тихий тревожный дребезг колокольчика — кому-то стало плохо, зовут сестру в палату, и стук костылей по коридору, и хриплое ворчание моторов во дворе — пришли машины, привезли новых раненых. Повинуясь привычному, кажется, в кости вросшему рабочему ритму, Раиса просыпалась в начале шестого утра, почти наяву слыша: “Дежурная смена, подъем!” Даже не всегда осознавала, где она, прежде, чем пыталась пошевелить правой рукой. Только боль возвращала к реальности. А ночами душил один и тот же кошмар: что она каким-то образом проспала, опоздала к смене и ее уже все ищут. Во сне она металась по странным, знакомым и одновременно незнакомым, вызывающим безотчетный ужас штольням и коридорам, словно по кругу ходила и никак не могла найти операционной. С ужасом думала, какой ей сейчас устроят нагоняй, просыпалась с отчаянно колотящимся сердцем и больше уснуть уже не могла. Сидела, облокотясь на подушку, вслушивалась в темноту, пока за окном не начинало медленно светлеть. И так из ночи в ночь.
— Ты, Поливанова, как неваляшка, чуть уложишь ее — опять вскочила, — качала головой палатная сестра. — Как ни загляну, опять сидит. Ты скажи, горюшко мое, что такое-то? Рука беспокоит?
— Ничего у меня не болит, Галя, все в порядке. Просто рано вставать привыкла.
